Мать-Земля - Бордаж Пьер - Страница 96

Вся Венисия кипела. Всюду царила суматошная деятельность. Сиракуза, центр вселенной, планета искусств и моды, готовилась к приему нового понтифика и новой императрицы.

В эту ночь…

Именно в эту ночь кардинал Богх должен был явиться к Барофилю Двадцать Четвертому, чтобы договориться о распорядке дня и уточнить список тех, кто просил частной беседы с понтификом. Поскольку викарии не передали никаких распоряжений, он не собирался переносить свой рутинный визит.

В эту ночь…

Стоя перед окном, выходящим на Романтигуа, генеральный секретарь любовался вторыми сумерками. Солнце Сапфир уходило за горизонт, окрашивая небосвод в бирюзово-красно-фиолетовые цвета. Широкие авеню и узкие улочки города превратились в реки синего света. Венисийцы наслаждались лаской ветра, бродили по тротуарам, собирались на площадях, гуляли вокруг опталиевых фонтанов, где обычно давали спектакли бродячие актеры, мимы, жонглеры, иллюзионисты. Освещенные галиоты бесшумно скользили по темно-синим, безмятежным водам Ти-бера Августуса. Фрасист Богх иногда ощущал приступы сильнейшей тоски по планете Ут-Ген и ее вечно мрачному небу. Там он исполнял службу, здесь поступал, как все: вел переговоры, плел заговоры, интриговал.

В тишине раздались удары. Он вернулся к столу и ногой нажал на педаль открытия кодового замка двери, встроенной в раму серого мрамора.

Послушник в белом облегане и накидке вошел в комнату и поклонился.

– Муффий ждет вас, ваше преосвященство.

– Уже? Мы должны были встретиться через два часа…

– Программа изменилась, ваше преосвященство.

– Чем вы докажете вашу правоту?

Бывший губернатор Ут-Гена уже научился проявлять недоверие, его отравила атмосфера паранойи, царившая в епископском дворце. Он вдруг осознал это, и во рту его появилась горечь.

– Паке крейциана… – произнес послушник.

Фрасист Богх кивнул. Эти два слова были кодом для понтифика и генерального секретаря.

– Иду. Только возьму мемодиск…

Сидящий на глубокой подвесной банкетке Барофиль Двадцать Четвертый ждал его в скромно меблированной комнате. Как всегда, кардинал Богх оставил своих мыслехранителей в прихожей и выдержал унизительную процедуру нескольких личных досмотров, проходов через инфрадатчики и выстаивания перед объективами камер, связанных с экранами морфопсихологов.

Муффий не загримировался, и его истрепанная кожа, морщинистая и сухая, резко контрастировала с белым капюшоном облегана, отделанным розовым опталием. Его белую рясу украшали спиральные подвижные узоры. На безымянном пальце правой руки сверкал перстень понтифика, громадный джулианский кориндон с двумястами гранями, который передавался от муф-фия к муффию вот уже пятьдесят веков. Его крохотные черные, глубоко сидящие глазки, подчеркнутые темно-коричневыми мешками, остановились на генеральном секретаре.

– Добрый вечер, кардинал Богх, – устало прошептал он. – Извольте сесть…

Он похлопал ладонью по банкетке. Фрасист Богх скользнул губами по перстню и занял место рядом с муффием.

– Добрый вечер, ваше святейшество.

Барофиль Двадцать Четвертый откашлялся. Его кадык, торчащий, как лезвие ножа, ходил под кожей шеи, изрытой глубокими вертикальными морщинами. Кардинал расслышал тихий шорох фильтров воздуха, встроенных в лепнину дверных рам. Викариям не удастся подать отравляющий газ в эту комнату с той же легкостью, с какой он когда-то расправился с Северным Террариумом. Бывший губернатор иногда сожалел, что уничтожил карантинцев. Разве они, бетазооморфы, не были творениями Крейца? Разве они не получили душу, как здоровые люди? Разве матери-мутантки не любили своих детей, как любая человеческая мать?

– Вы, вероятно, спрашиваете себя, почему мы перенесли нашу встречу на более раннее время, – продолжил муффий.

– Должен признать, я заинтригован…

Барофиль издал короткий хриплый смешок. Его костлявые руки опустились вдоль тела.

– Дорогой кардинал Богх, вы совсем запутались в своем ментальном контроле! Истинный сиракузянин ответил бы банальностью вроде: «Готов служить вам в любое время…» Или: «Можете рассчитывать на мою преданность в любой час дня и ночи…» Сиракузяне возвели лицемерие в ранг искусства. Они поспешили назвать это автопсихозащитой, введя приемлемое понятие, более благородное, чем двуличие. В каком состоянии процесс дамы Сибрит?

– Все готово, ваше святейшество. Как и предусмотрено, он начнется 6 десембриуса.

– И, как предусмотрено, она будет осуждена…

Фрасист Богх глянул на августейшего собеседника пламенным взглядом, недостойным для человека, контролирующего свои эмоции.

– Осмелюсь ли я предположить, что вы осуждаете этот процесс, ваше святейшество?

– Осмельтесь, кардинал Богх… Дама Сибрит де Ма-Джахи была – и, быть может, еще есть – самой ясновидящей персоной в Венисии. Процесс, устроенный над ней, лишь предлог для того, чтобы ее устранить и очернить память о ней. Однако мы вас поздравляем. Вы успешно выбрались из колючих зарослей, которые представляют собой назначение чрезвычайного трибунала со всеми его почестями. Вы преуспели, никого не оцарапав.

– Почему вы не вмешались публично, если осуждаете этот процесс о колдовстве?

– Потому что наши внутренние убеждения позволяют нам заглядывать за само событие и двигаться вперед с чрезвычайной осторожностью.

Муффий встал и ковыляющей походкой направился к бронированному окну, выходящему во внутренний дворик.

– Мы – всего-навсего усталый старец, труп, получивший отсрочку… Дама Сибрит была символом, а человек, который мог воспротивиться этому процессу, должен быть в расцвете сил… Человек вроде вас…

– Прошу простить мое невежество, ваше святейшество, но я не понимаю, о какой символике вы говорите. Если судить по слухам, которые ходят об императрице, она была скорее символом порока и жестокости!

– Она была – и, может быть, есть – такой, как мы все. Не хуже, не лучше. Порочная и жестокая, согласен, но не более, чем вы или мы. Не более, чем император. У нее было множество любовников, она, вероятно, убила кое-кого из них, но у императора Менати было немало любовниц, а на трон он взошел, убив своего брата Ранти и двоих племянников, Жонати и Беренфи. Мы хорошо это знаем, чтобы утверждать, господин генеральный секретарь, поскольку мы сами закладывали основы этого заговора. В этом дворце, как и во дворце императорском, нет власти без крови на руках. Кажется, мы вам уже это говорили…

Фрасист Богх подошел к понтифику, замершему у окна. Он был на голову выше августейшего старца, который, казалось, оседал, прогибался и скукоживался с каждым прошедшим днем. Злоупотреблял ли он микростазическими растворами? Регулярное поглощение этого химического наркотика, вот уже тридцать лет запрещенного на Сиракузе и ее спутниках, но широко распространенного среди кардиналов, экзархов и придворных, быть может, объясняло его исключительное долголетие и живость духа, несмотря на внешние признаки старческого распада.

– Не думаю, что мои руки обагрены кровью… – осторожно произнес генеральный секретарь.

Муффий с иронией глянул на подчиненного.

– Если не считать еретиков, отправленных на огненный крест… И миллионов карантинцев Ут-Гена, которых вы отравили газом…

– Эти люди были врагами веры! – яростно запротестовал Фрасист Богх. – Мой долг человека Церкви – бороться с ними!

– Кровь еретика или верующего остается кровью человеческого существа, какие бы оправдания ни приводились в пользу его устранения…

– Вы сеете сомнение в моей душе, ваше святейшество… Разве школы священной пропаганды не воспитывают высших чиновников крейцианства в маниакальной идее безжалостно карать неверных, язычников, противников веры? Разве эти школы не подчиняются вам, верховному вождю Церкви?

Глаза Барофиля Двадцать Четвертого буквально загорелись. Он положил ладонь на предплечье кардинала, и у того возникло неприятное ощущение, что его схватили когти посланца смерти.