Под флагом ''Катрионы'' - Борисов Леонид Ильич - Страница 62

Стивенсон ничего не знал о том, что происходит на острове. Он увидел Бакстера, окруженного воинами, и подошел к нему, поздравляя и его и своих друзей-островитян. Они восторженно приветствовали его, размахивая своими пиками.

– Что здесь происходит? – спросил Бакстер. – Борьба тори с вигами? Или наоборот? Революция?

Пушечные залпы становились всё чаще. Глухо доносилась трескучая перебранка ружейных выстрелов.

– Да отвечайте же, Луи, что тут у вас такое! – нетерпеливо воскликнул Бакстер, нервно набивая табаком свою трубку. – Похоже на то, что я присутствую на репетиции пьесы, которую вы давно собирались писать…

– Гм… Отчасти вы угадали, но только отчасти, не совсем так, – ответил Стивенсон. Он был в плаще, накинутом на плечи, в белом английском кепи. Глаза его сверкали. Бакстер встревоженно смотрел на своего друга, ничего не понимая. «Да он и сам ничего не знает и не понимает», – подумал Бакстер.

– Ночь на исходе, – сказал Стивенсон, закуривая папиросу. – Я жду вестей от моего друга Матаафы.

– Идите домой, Луи, – необязательно стоять здесь. Вы простудитесь. Ветер свежий, совсем как у нас, в Англии.

– Я жду вестей от Матаафы, – повторил Стивенсон. – Мне нечего делать дома. Я должен стоять здесь. О эти пушки, будь они прокляты!

– Пушки – это очень серьезно, – заметил Бакстер. – Против пушек нужны тоже пушки, Луи. Они есть у вашего Матаафы?

Бакстер уже кое о чем догадался.

Ружейная перестрелка прекратилась. Пушечные залпы следовали один за другим через равные промежутки времени.

– Я жду вестей от Матаафы, – еще раз произнес Стивенсон. – Странно, что нет вестей от Матаафы…

Бакстер взял своего друга под руку и насильно повел к дому. Стивенсон повиновался не сразу; Бакстеру пришлось уговаривать его, как ребенка. Стивенсон, подобно безумному, твердил о вестях от Матаафы…

– Не будет вестей – поеду, – сказал он, когда Бакстер уложил его в постель и сам сел у изголовья.

– Куда? – спросил Бакстер.

– Куда угодно, хоть в преисподнюю, к дьяволу на рога. Господи, почему же нет вестей от Матаафы?!

Фенни и Ллойд вызвали Бакстера в гостиную, где они сидели в полной темноте, и попросили его строго и неукоснительно следить за Стивенсоном. Он обезумел. С ним что-то происходит. Он может умереть. Он ввязался в опасную игру. Он болен чужой болью. Он…

– Ах вот оно что! – произнес Бакстер. – Наконец-то я всё понял! Как это похоже на моего Луи!

– Совсем не похоже, – недовольно отозвалась Фенни. – Писатель в роли анархиста! Его увлекли, навязали ему бог знает что!

Бакстер заговорил о том, что такова судьба романтизма в наши дни, – она была прервана в середине века, и вот Луи восстанавливает ее. Вспомните лорда Байрона. Ллойд недовольно поморщился. Бакстер назвал Гюго – вот вам романтик чистейшей воды, и вот вам личное поведение этого человека. Даже детали совпадают: у Гюго остров Гернсей, у Стивенсона – Уполо в архипелаге Самоа.

– Мой дорогой Льюис прибыл сюда добровольно, – внес поправку Ллойд.

Бакстер отозвался на это весьма загадочно:

– Это вы доброволец, а Луи…

Гулко ударила пушка. Это был последний выстрел с борта немецкого крейсера. В начале четвертого, когда утро стучалось в окна, судьба восстания была решена. Победили, как немного позже говорил Стивенсон, «потревоженные в своем зловонии».

В четыре часа утра разошлись и воины, охранявшие Тузиталу и его усадьбу. Засевшие в помещении телеграфа были перебиты пьяными матросами. Английский консул уже передавал шифрованное донесение в Лондон, одновременно посылая туда курьера с подробным изложением событий на острове.

Имя Стивенсона в этом письме названо не было.

В шесть утра в кабинет Тузиталы постучал Сосима; он принес письмо от Матаафы: несколько строк, написанных накануне восстания:

«Мы можем быть разбиты. Меня арестуют и отправят в тюрьму – на Маршальские острова. С моим братом поступят так же, хотя соседний остров ни в чем не виноват. Мой бог и все другие добрые и мудрые боги да хранят Тузиталу! Я буду нем на допросе. Я прошу Тузиталу писать книги и никогда не брать в руки оружия. Матаафа – друг и брат великого Тузиталы.

До свиданья!

Прощай!»

– Сосима, что ты знаешь о событиях истекшей ночи? – спросил Стивенсон слугу.

Сосима рассказал о том, что ему было известно: восстание подавлено, Матаафа отправлен в тюрьму, человек сорок островитян убито и ранено. Раненых сегодня отправляют в госпиталь на Маршальские острова.

– Я буду всем говорить, что Тузитала куда-то ушел, – сказал Сосима. – Тузитала должен жить в доме Ллойда, там Тузиталу не будут искать.

– А меня будут искать, Сосима?

Слуга кивнул головой. Стивенсон попросил его оседлать Бальфура и Пирата. Сосима пытался возражать, но Стивенсон с деликатной настойчивостью повторил свою просьбу, звучавшую уже как приказание, хотя он и не умел приказывать.

Всадники посетили ту часть острова, которая ночью обстреливалась немецким крейсером. Половина пальмовой рощи была уничтожена, воронки от снарядов и поваленные деревья испортили дорогу и завалили все тропинки. Живые подобрали убитых и свалили их в кучу подле своего идола Ту-Теки.

– Миссионерам теперь очень долго нечего будет делать, – заметил Бакстер, поднося к глазам бинокль и рассматривая живое и цветущее – то, ради чего он здесь.

– Пусть сунутся, – сквозь зубы проговорил Стивенсон. – Как видно, зла без добра не бывает.

– Родные сестры, – сказал Бакстер. – Забыл, чьи это слова.

– Неверные слова, – возразил Стивенсон, останавливая Бальфура на тропинке, ведущей в деревню. – Добро и зло даже не родственники, это…

– Это становится понятием, умозаключением, – заметил Бакстер. – Это тоже чьи-то чужие, не мои слова, Луи, – поспешил он добавить.

– Европа тешится афоризмами, – усмехнулся Стивенсон. – Так ей и надо!

– Луи! Я не узнаю вас, – укоризненно произнес Бакстер. – Когда-то вы были совсем другим.

Деревня вся разбита снарядами. Да и что было разбивать: маленькие хижины – три кола, накрытые десятком листьев банановых деревьев, глиняная печь. И ни души вокруг. Бакстер сфотографировал левую часть бывшей деревни, навел объектив аппарата на правую. Стивенсон угрюмо, но беззлобно посоветовал Бакстеру предложить снимки редакции какого-нибудь английского журнала и сделать под ними подпись: «Европейцы в роли охранителей древней культуры».

– Что с вами, Луи? – удивленно спросил Бакстер, щелкая затвором фотоаппарата.

– А что с вами? – раздраженно вырвалось у Стивенсона. – Почему вас так поражает мое сердце и мой мозг? Они вручены человеку, Бакстер, вы это видите. Разве раньше я был животным? Или, наоборот, – животным были вы? Простите, Бакстер, но вы не имеете права удивляться! Если угодно, вы можете восхищаться!

Помолчал и добавил:

– У меня большое горе… Когда не задается роман, откладываешь его в сторону и пережидаешь или же принимаешься за другой. Но когда не задается жизнь, когда она идет не так, как хотел бы, тогда… Смирно, Бальфур! – прикрикнул он на коня и ударил его стеком. – Никому не говорите, мой друг, – печально и ласково обратился он к Бакстеру, – но я напрасно стал писателем… Мне нужно было родиться…

Не договорил и поскакал к берегу. Бакстер догнал его на своем Пирате, поравнялся и произнес одну укоризненную фразу, в которой, по его мнению, и заключалось то, чего не договорил его друг:

– Плохой политик вышел бы из вас, Луи…

– А вот состязание с этим – посмотрите, – Стивенсон стеком указал на стоявший неподалеку от берега немецкий крейсер, – вы тоже назовете политикой? А когда бешеная собака нападает на вас и вы пытаетесь ее убить – это тоже, по-вашему, политика? А защищать всех угнетенных, несчастных, убогих, бедных – это что? Нет, вы только взгляните, Бакстер!

Он указал ему на полуголых людей, ковырявших землю мотыгами на плантации, принадлежавшей американской торговой фирме. Среди работавших было много женщин и маленьких детей.