Евгения, или Тайны французского двора. Том 2 - Борн Георг Фюльборн - Страница 77

В тот вечер, о котором мы намерены рассказать, собралось в высоких залах, украшенных великолепными картинами, множество гостей императорской фамилии.

Это было большое блестящее общество, в котором дамы и мужчины щеголяли друг перед другом изысканностью туалетов.

Тут была принцесса Матильда, герцогиня Конти, графиня Эслинген, князь Меттерних, принц Наполеон, граф Таше де ла Пажери, много министров, посланников и генералов, но не было видно герцогини Боссано, княгини Меттерних, маркизы Фульез, Флери, Мак-Магона, Клапареда и других блестящих знаменитостей двора.

Гости по секрету передавали друг другу, что в этот вечер приготовлен необыкновенно веселый сюрприз.

Ослепительно освещенные бесчисленными свечами и канделябрами залы более и более наполнялись гостями. Шелк шуршал по паркету, драгоценные камни и ордена блестели всюду. Роскошные кокетливые туалеты, маленькие, очаровательные ножки хотели, казалось, перещеголять друг друга.

Вскоре в зал вошли Наполеон и Евгения со свитой. Наполеон был одет в простой черный фрак с несколькими орденскими лентами. Евгения, думая ослепить и затмить всех своей роскошью, была в усеянном бриллиантами зеленом атласном платье и в дорогой кружевной мантилье, которая позволяла видеть пышные очаровательные формы; ее золотистые волосы были украшены небольшой диадемой из самых ценных камней.

Свобода и непринужденность, нравящиеся Евгении, царили на праздниках Фонтенбло. Гости, нисколько не стесняясь, шутили, смеялись, болтали и острили; мужчины удивлялись модным костюмам дам, их маленьким ножкам и красивым ручкам, произнося при этом далеко нескромные двусмысленности.

Ирония, осмеяние всего разумного, внешний блеск, внутренняя пустота были в моде в высшем кругу общества, где нравственность и скромность назывались глупостью.

Когда Евгения, переговорив с графиней Эслинген, подошла к Меттерниху, чтобы услышать от него похвалы и комплименты, к группе подошел граф Таше де ла Пажери; казалось, он хотел сообщить весьма важную новость блестящей супруге Людовика Наполеона, красота и рассчитанный туалет которой ослепляли и как будто говорили обществу: «Посмотрите и сознайтесь, что время не влияет на меня, и я затмеваю собой всех решительно! Кто может не удивляться мне!»

Евгения заметила своего обер-церемониймейстера и его желание сообщить ей какое-то известие. Прервав разговор с Меттернихом, она обернулась к графу Таше де ла Пажери.

– Вы желаете говорить со мной, граф? – спросила она.

– Прошу вас, государыня, – проговорил обер-церемониймейстер, сделав таинственный вид и низко кланяясь.

– Что вам угодно, говорите, граф.

– Директор Консьержери только что сообщил мне один странный случай, подробности которого еще нельзя объяснить, – прошептал обер-церемониймейстер.

Евгения вопросительно взглянула на него, присутствующие отошли на несколько шагов.

– Что случилось? – спросила она тихо.

– Сегодня утром в комнате дона Агуадо найдены следы случившегося с ним несчастья, вероятно, в минувшую ночь. Генерал выпил вино, в комнате найдена почти пустая бутылка.

– Далее!

– Действие этого вина было необыкновенно сильно и вредно. По крайней мере, по внешним признакам видно, что генералом овладел пароксизм или припадок сумасшествия.

– Из чего же заключают это?

– Возле окна замечены капли крови и разорванная в клочки одежда.

– А сам генерал?

– В припадке безумия бросился, вероятно, из своего окна! Стена разломана, комната пуста!

– Отыскали ли труп несчастного? – произнесла Евгения с участием, между тем как в душе она торжествовала.

– Он упал в Сену и исчез в ней без следа.

– Ужасное происшествие! Позаботьтесь, граф, чтобы не узнали о нем мои гости, а то оно может испортить их веселое настроение.

Обер-церемониймейстер и не подозревал, какую счастливую и приятную новость он сообщил Евгении.

Евгения вздохнула свободно; она избавилась от дерзкого, осмелившегося угрожать ей. Взгляд ее невольно упал на Рамиро Теба, стоявшего рядом с испанским посланником Олоцага. В группе, на которую она смотрела, находился также посланник Англии и маршал Прим. Наполеон разговаривал с последним и с некоторыми из своих генералов. Готовился поход в Мексику, и супруг старался привлечь на свою сторону Испанию и Англию, чтобы одному воспользоваться блестящим результатом войны. Почти все необходимые приготовления были сделаны, и Наполеон, обращаясь к стоявшему рядом с ним префекту Гаусману, смеясь заметил, что все новые улицы и площади Парижа он назовет именем предполагаемых побед.

В то время, как Евгения с волнением следила за молодым графом Рамиро, посреди зала явились четыре восхитительные пары; казалось, они хотели исполнить кадриль, самую нескромную, самую безнравственную, если судить по роскошному и далеко не скромному костюму танцоров и танцовщиц.

Дамы с очаровательными плечами и красивыми ножками, в дорогих коротких юбках и маленьких восхитительных шляпках изображали аркадских пастушек; мужчины одетые пастухами, отличались необыкновенной подвижностью и были затянуты в трико.

Взоры всех присутствующих обратились на прелестные пары, гости с удивлением смотрели на их обольстительные фигуры, из которых одна была красивее другой.

С галереи раздались звуки музыки, и начался тот безнравственный танец, который так характеризует парижан. Вследствие нескромных костюмов, он производил более сильное впечатление.

Несмотря на полумаски, каждый узнал участвующих в танце. Герцогиня Боссано танцевала с Флери, граф Клапаред с княгиней, графиня д'Э с ловким генералом Кастельно, а молодой, богатый маршал Мак-Магон с маркизой Фульез.

Кадриль была превосходно изучена и протанцована с таким огнем, с такими отчаянными па, что заслужила общее одобрение. Дорогие, вышитые золотом юбки, взлетали, маленькие ножки то выделывали па на полу, то поднимались в воздух, плечи пастушек сверкали, губы пылали и улыбались под полумасками; пастухи становились на колени, принимали пластические позы и, подобно дамам, делали смелые, ловкие скачки.

Это был обольстительный, возбуждающий чувственность танец, который с каждой минутой становился страстнее, отчаяннее и смелее; самые безумные и в то же время грациозные позы и прыжки совершались пастухами и пастушками. Зрители и зрительницы перешептывались.

– О, в Аркадии было хорошо, если такие пастухи и пастушки исполняли там подобные танцы!

Даже Наполеон с удовольствием смотрел на восхитительные фигуры, а Евгения тихо призналась княгине Меттерних, что этот сюрприз доставил ей большое удовольствие.

Думать об убитом Олимпио и весело смотреть на идиллию; имея нечистую совесть, наслаждаться канканом – это высший разврат.

Инфанта Барселонская была права, когда приходила в трепет и желала возвратить то время, когда со своими родителями бежала от людей.

Когда танец кончился, и пастушки, подобно красивым, пестрым бабочкам, улетели вместе с кавалерами из зала, все пожалели, что танец не повторится в этот вечер. Он пришелся всем по вкусу, был наслаждением, недоступным для дам, так как им опасно было посещать оперные маскарады, балы Mabille, где подобные танцы исполнялись дебардерами и сильфидами.

Канкан в Фонтенбло! Эта мысль привела всех в восторг, и можно было предсказать, что танцы повторятся при первом удобном случае. Выдумку называли гениальной и, распивая шампанское, болтали о подробностях костюмов, в которых исполнялась эта идиллия.

Княгиня Меттерних приготовила еще сюрприз и не щадила ни трудов, ни издержек, чтобы праздник доставил всем неисчерпаемое Удовольствие.

Красивая и любимая при дворе дама, веселившая часто дружеский круг императорской фамилии, могла позволить себе шутку, на которую не отважились бы другие гости.

В это время в Париже появилась знаменитая певица Тереза, встретившая такое сочувствие, что ее слава распространилась вскоре за пределы Франции. Ее пение, характерное исполнение, одним словом, все соответствовало духу времени. Можно было сказать, что она пела канкан. Где она пела, там собирались все сословия, и даже графини не брезгали послушать Терезу и выразить ей одобрение.