Наваждение - Вольски Пола - Страница 88

Реальное положение вещей было таково, что король явно утратил свои позиции, и это обстоятельство предотвращало опасность нападения со стороны Возвышенных или военного вторжения. Соображения самозащиты требовали присутствия патриотов в Бевиэре, поскольку обеспечить добытые свободы и привилегии могла лишь власть над королевской персоной. Только невысказанная угроза королю способна была удержать армию от выступления. Неприятно, разумеется, что приходится быть непочтительными и запирать короля и королеву в их апартаментах. Страна и внешний мир не должны узнать, что их величества – узники, жертвы собственных мятежных подданных. Нельзя, чтобы шерринцев сочли варварами, и все же короля надо стеречь, как драгоценный клад. Позже, возможно, довольно скоро, когда конституция будет составлена и Дунулас поставит под ней подпись и печать, ему можно будет доверять и ослабить бдительность. Пока же король и королева должны принимать подобающие им почести в бевиэрском заточении под непрестанным наблюдением пронзительных глаз патриотов.

При таких обстоятельствах официальный, построенный на соблюдении строгой иерархии королевский двор вряд ли мог жить по-прежнему. Присутствие придворных оказалось излишним – по сути, даже нежелательным. Зачем, в самом деле, предоставлять сотням Возвышенных такую превосходную возможность собираться, обмениваться сведениями, замышлять заговоры и строить дьявольские козни? Зачем терпеть их безмолвное ледяное презрение? Зачем их кормить? Лучше, да и безопасней послать всех этих господ, их женщин и лакеев-подлипал собирать вещи. Выдворить их отсюда, разделить, ограничить их право путешествовать и собираться вместе – и тем самым исключить для Возвышенных любую возможность организовать сопротивление. Таково было решение патриотов-захватчиков.

На следующий день после королевского обращения начался процесс по очищению дворца от нежелательных элементов. Дунуласу и Лаллазай позволили составить краткие списки незаменимых членов свиты. Кроме того, поощрялось и предполагалось присутствие при дворе некоторых больших вельмож, чья власть, богатство или популярность могли представлять угрозу и которые оказывались тем самым под домашним арестом. Первым среди них был назван его высочество Феронт. Большинство прочих сочли излишними. К середине дня изумленные, взбешенные Возвышенные уже получили приказ освободить Бевиэр без всяких проволочек. Во дворце началась бешеная суета. В течение нескольких часов не иссякал поток карет с гербами, до отказа набитых коробками и поспешно увязанными узлами, с восседающими в них людьми в рваных шелковых одеяниях. Кареты катились по длинной, усыпанной белым гравием подъездной аллее, мимо групп горожан, осыпавших их владельцев насмешками, через ворота за пределы королевской территории.

Фрейлины Чести не оказались незаменимыми. Ранним вечером все двенадцать получили уведомление о выселении из дворца. Поскольку они были очень молодые, хорошенькие и безобидные, им дали на сборы целую ночь. Все последующие часы двенадцать горничных лихорадочно сортировали вещи, складывали и паковали, пока их хозяйки отчаянно искали средства передвижения. К утру все чудесным образом устроилось. Плачущие фрейлины простились с плачущей королевой и друг с другом, поклялись в вечной дружбе, обещали писать и приезжать, и каждая отправилась своей дорогой, почти искренне отрицая значительность разлуки.

Некоторые возвращались в свои унылые провинции, и все их очень жалели. Самые удачливые оставались в Шеррине. Элистэ относилась к последней категории. Ей удалось одолжить у маркиза во Льё в'Ольяра шикарный, желтый с черным, экипаж, который величественно покатил по многолюдным улицам к долу ее бабушки. Кэрт всхлипывала на протяжении всего короткого путешествия, но у Элистэ глаза были сухи. Это изгнание, уговаривала она себя, всего лишь случайность. Без сомнения, безумие скоро кончится само собой и через несколько дней она снова будет во дворце. Ну, самое большее – через несколько недель…

Шеррин кипел, как котел. Казалось, сердце каждого жителя загоралось энтузиазмом при известии о великом вторжении в Бевиэр и беспримерной победе народа. Повсюду горожане собирались в группы, чтобы восхищаться, радоваться и прежде всего разговаривать. Не было ни одного человека – от самого богатого купца до последнего золотушного попрошайки Лишая, – у которого не имелось бы собственного мнения. Всевозможные варианты предполагаемых реформ тщательно и неторопливо разбирались на рынках, в тавернах, в политических клубах, салонах, кондитерских, кофейнях. Каждая теория, даже самая нелепая, каждое предположение, даже самое невыполнимое, находили себе приверженцев. Однако некоторые вопросы практического порядка требовали неотложного решения, и наиболее важный из них – учреждение Конституционного Конгресса.

В нем должны быть представлены все провинции Вонара – с этим никто не спорил. Но сколько нужно депутатов? Как их выбирать и кто будет выбирать? Надо ли представлять все провинции равным числом депутатов, и если да, то значит крошечный захолустный Во Гране получит столько же голосов, сколько и перенаселенная Совань. Или лучше это сделать пропорционально численности населения? Но тогда, единодушно утверждали пуристы, необходимо устанавливать жесткий и болезненный ценз, а на это потребуются долгие месяцы тяжких усилий. Должны ли бывшие серфы, пусть и отпущенные на свободу, пользоваться правами полноценных граждан и быть представленными в Конгрессе? Способны ли освобожденные серфы реализовать право быть депутатами, или эта затея окажется на грани абсурда? И разве город Шеррин, столица и сердце страны, население которого равняется населению некоторых малых провинций, не заслуживает собственных представителей?

Все эти вопросы были столь разнообразны, что каждое новое рассуждение рождало новые проблемы в геометрической прогрессии, которой, казалось, нет предела. Обсуждения – веселые, назидательные и язвительные – тянулись днями и ночами. Но вот над всеми этими конфликтующими мнениями взмыли, подобно сигнальной ракете, два голоса. Оба раздались из Восьмого округа, но их географическая близость входила в противоречие с огромной философской дистанцией, их разделявшей.