«Симпсоны» как философия - Халвани Раджа - Страница 58

58

В качестве одного из примеров подрыва «Симпсонами» догм капитализма приемом совмещения несовместимого можно привести следующий диалог, который является одним из лучших во всем сериале и который не хочется портить анализом:

Лиза: Если мы сейчас же не отправимся на конференцию, все хорошие комиксы разберут!

Барт: Да ладно, какое тебе дело до хороших комиксов? Ты покупаешь только «Занудное привидение Каспер».

Лиза: По-моему, это грустно, что ты отождествляешь дружелюбие с занудством. Надеюсь, это не позволит тебе стать по-настоящему популярным.

Барт (показывая комикс с Каспером и Ричи Ричем): Знаешь, что я думаю? Я думаю, Каспер — это призрак Ричи Рича.

Лиза: Эй, они и правда похожи!

Барт: Интересно, как умер Ричи?

Лиза: Возможно, он понял, как мало смысла в погоне за деньгами и покончил жизнь самоубийством.

Мардж: Дети, может, хватит о грустном? (Three Men and a Comic Book [34]).

В радикальной сатире, особенно содержащей такого рода диалоги или безжалостное, язвительное описание злобного мистера Бернса, можно ожидать последовательного обнажения и разоблачения буржуазной идеологии, установки многочисленных барьеров, препятствующих распространению репрессивных ценностей. Но, к сожалению, такие ожидания напрасны.

De Hauten Bas[292]

Так как в обществе, основанном на капиталистических ценностях, политическая и социальная сатира почти обязана ставить их под сомнение, марксист, казалось бы, должен чувствовать себя на Вечнозеленом бульваре как дома. Но, судя по всему, это не так. В действительности, если признать, что в общественном сознании марксизм является синонимом коммунизма (и, очевидно, для их уподобления есть веские причины), то многие фанаты «Симпсонов» наверняка не обрадуются марксистам в Спрингфилде. Когда «Чесотка и Царапка» переходят на другой канал, Красти приходится вместо них представлять другой мультфильм с «самой знаменитой в Восточной Европе командой из кота и мыши — приветствуйте Рабочего и Паразита!» Это мрачный и наводящий скуку взгляд на эксплуатацию рабочего класса, под воздействием которого телестудия Красти быстро пустеет. В эпизоде Brother from the Same Planet [73] агитатор из спрингфилдской коммунистической партии обращается к толпе перед началом футбольного матча. К несчастью для немощного старого активиста, это был «день томатов», и толпа забросала его бесплатными помидорами. В эпизоде Homer the Great [115] дедушка Эйб Симпсон ищет в своем бумажнике доказательство того, что он является членом «братства камнетесов»:

Эйб: Ах, да. Сейчас [роется в бумажнике]… Я «лось», масон, коммунист… президент союза геев и лесбиянок, бес знает почему. Вот, нашел — камнетесы.

Судя по всему, коммунистическая партия одурачила и завербовала очередного запутавшегося старика, или, возможно, это следует понимать в том смысле, что коммунизм — старая и ветхая система, гибель которой радует всех, включая музыкантов из группы Spinal Tap:

Дерек: Не знаю, выиграл ли кто-нибудь от гибели коммунизма больше, чем мы.

Нигель: Ну, может, люди, живущие в коммунистических странах?

Дерек: О, точно! Об этом я как-то не подумал (The Otto Show [57]).

В то время как Карл Маркс, от которого одни проблемы, не является желанным гостем в Спрингфилде, Гручо Маркс был замечен в нескольких эпизодах, как лично (в толпе, окружавшей доктора Гибберта в эпизоде Воу-Scoutz ʼn the Hood [89]), так и будучи перефразированным (причем из всех эпизодов — именно в Scenes from the Class Struggle in Springfield [142]). Мардж, в конце концов осознавшая, что попытки вступить в местный загородный клуб отдалили ее от семьи, отказывается от членства в клубе со словами, выдержанными в духе известного изречения Гручо. «Я бы не хотела вступать в клуб, который желает видеть меня такой», — заявляет Мардж. Эта аллюзия, конечно, оправдана, так как братья Маркс зарабатывали на жизнь разоблачением претенциозности и лицемерия высшего общества. Но эта парафраза поистине великолепна. В то время как Гручо саркастически отвергал объединения с достаточно низкими, позволявшими принять его стандартами, Мардж отказывается от членства в клубе, который допускает присутствия только «такой» Мардж — той, что потратила все свои сбережения на впечатляющее платье, парковала машину так, чтоб ее не заметили, и заставляла семью изменить свое привычное поведение и «просто быть хорошими». В этой роли Мардж чувствует себя некомфортно и отвергает идеологию, которая заставляет ее жертвовать своей индивидуальностью, своей истинной сущностью. Гручо, не чуравшийся подрывной деятельности, но, конечно, не являвшийся марксистом, вдохновляет Мардж на триумфальное отвержение клубного снобизма. И хотя подобным Карлу людям не место в городе, Мардж проявляет истинно марксистскую восприимчивость, когда утверждает свою свободу от репрессивной идеологии. Но финальный эпизод Scenes from the Class Struggle in Springfield [142] может несколько встревожить читателя-марксиста. Хотя высший класс подвергается язвительной критике, в конце эпизода Симпсоны возвращаются в более привычную обстановку забегаловки «Красти-бургер»:

Прыщавый паренек (вытирая шваброй пол): Эй, ребята, вы что, только что из театра?

Барт: Вроде того.

Мардж: Знаете, мы поняли, что здесь чувствуем себя уютнее.

Прыщавый паренек: Да вы с ума сошли! Это место — настоящая дыра!

Хотя семья мудро отвернулась от жестокосердых и неискренних членов клуба («надеюсь, она не восприняла мою попытку унизить ее слишком серьезно», — говорит одна из тамошних дам о Мардж), вызов, брошенный семьей Симпсонов обеспеченному и играющему в гольф классу, кажется слабым и безвредным. Слабость этого протеста была предсказана чуть раньше в эпизоде, когда Лиза приходит в ярость, увидев, как дочь Кента Брокмана ругает официанта, который принес ей бутерброд с копченой колбасой вместо морского ушка, но Лиза немедленно отвлекается на человека, едущего верхом на пони — ее любимом животном. Позже она уже сама едет на пони. «Мам, смотри, — кричит она, — я нашла более увлекательное занятие, чем жаловаться».

Если тирада Лизы против высокомерия и плохого обращения со служащими есть всего лишь «жалоба», а пони может заставить ее обо всем забыть, то как нам следует расценивать ее превосходную фразу в преддверии торжественного ужина в честь посвящения Симпсонов в члены клуба: «Я собираюсь спросить собравшихся, знают ли они фамилии своих слуг или имена дворецких?» Непонятно также, как относиться к ее замечанию о Ричи Риче или к любым другим контридеологическим заявлениям, сделанным за прошедшие годы. Конечно, Лиза всего лишь маленькая девочка, которая может легко отвлечься на любимое животное, поэтому, может быть, не стоит слишком строго судить ее за непостоянство. Но данный эпизод свидетельствует о непременном отпоре, которое дает шоу всему тому, что начинает слишком сильно напоминать левацкое мировоззрение, да и вообще любую политическую ангажированность. Складывается впечатление, будто авторы всячески стараются избежать того, что может быть расценено как твердая политическая или общественная позиция. То, что могло бы стать большим камнем в огород обеспеченного класса, оборачивается поражением класса, к которому принадлежит семья Симпсонов, а именно upper-lower-middle class[293], как называет его Гомер (The Springfield Connection [126]). Его представители не являются фабричными рабочими или шахтерами, но все же вынуждены заботиться о том, откуда брать деньги и как их правильно потратить. В конце эпизода Scenes from the Class Struggle in Springfield [142] все возвращается на круги своя за счет Симпсонов, которые вновь оказываются на своем месте, в «дыре», где научились чувствовать себя «уютно». В итоге так и непонятно, кто именно является объектом сатиры и что за лучший мир находится вне поля битвы между двумя классами. Учитывая отношение авторов к марксизму, можно предположить, что осмеивается само понятие классовой борьбы. В любом случае, несмотря на отдельные выпады (обычно со стороны Лизы) против разрушительных тенденций капитализма, способность чувствовать себя «уютно» в такой дыре, как «Красти-бургер», объясняется той буржуазной идеологией, что присуща Мардж. Она весьма близко подошла к революционному моменту, но отступила на позиции вынужденного и бессловесного принятия вещей такими, каковы они есть.