Точка разрыва - Браун Джим - Страница 22

Его ум наконец нащупал источник. Классная доска. Звук пишущего мела – нет, не мела, чего-то другого – по доске.

Он резко повернулся.

И во рту у него сразу же пересохло, а горло сжалось.

Он смотрел, моргал и снова смотрел.

На черной поверхности доски, которая за минуту до этого хранила только следы белой пыли, были вырезаны четыре незатейливых слова.

Невозможных слова.

Как клеится, Джимми Дин?

глава 10

Пайпер Блэкмор проснулась от внутреннего толчка. Она была вся в поту. Пижама прилипла к коже. Пайпер била дрожь, и она задыхалась, как после быстрого бега. Мягкие волны электрических бликов лизали ее тело, отчего тонкие волоски на руках и шее слегка вставали дыбом. Пайпер щелкнула выключателем, прогоняя тени. Ступни и кисти горели, и на какой-то момент ее сердце затрепетало, как у птички-колибри. Тогда Пайпер показалось, что она растворилась. Что, если она посмотрит на свои руки и ничего не увидит на их месте?

Ничего.

Тихий сигнал времени по радио вернул ее к реальности. Было начало первого. Почему прервался ее сон? Гром? Ей вспомнилось, что в ночи она слышала звук грома. Гром в октябре?

Встав с постели, она раздвинула портьеры. Грязновато-серый размытый свет проник через залитое дождем окно. Земля проседала под тяжелыми потоками дождя. Капли размером с человеческий палец ударялись о землю, выбрасывая на несколько сантиметров вверх фонтанчики грязи и воды. Тяжелые тучи предвестниками недоброго нависли над вершиной холма Хокинса.

Большой открытый термометр, примостившийся за дверью веранды, показывал температуру – плюс один. Почти мороз. Слишком холодно для грома. На тринадцать градусов ниже, чем прошлой ночью.

Холодно.

Вздрагивая, Пайпер обхватила себя руками. Что сказал студент за кассой кафетерия?

Кто-то прошел по твоей могиле.

Она направилась в душ, включила воду на полную мощность, и ванная комната наполнилась теплым паром. Стянув влажную от пота пижаму, Пайпер вступила в объятия горячего, напористого душа.

Струи воды барабанили по коже, смывая беспокойство и тревогу. Но не в полной мере. Вода не могла проникнуть под кожу. Пайпер Блэкмор привыкла к странным ощущениям – они были ее давними приятелями. Можно даже сказать, сокровенными. Она не могла припомнить момента в своей жизни, когда бы она ни чувствовала того, что другим было недоступно.

Но сейчас ее беспокоило совсем другое.

Пайпер подставила голову под брызги воды, наслаждаясь теплой пульсацией.

Другое?

Когда сердечный ритм выровнялся, дыхание успокоилось, она смогла оценить ситуацию с более выгодной позиции. Научно, как сказал бы доктор Трумэн. Дин. Она засмеялась, впитывая от своего голоса тепло не меньшее, чем от душа. Дин был одновременно очаровательным и неожиданным мужчиной. Сконцентрированный, как лазер, точный, как калькулятор, но ему не было чуждо и легкомыслие, позволявшее периодически отрываться от абстрактного мира физики и улавливать запах цветов, замечать старинную брошь или даже модное трико «Найк», которое Пайпер купила, повинуясь своему капризу – ее забавляло неоново-зеленое свечение.

Пайпер подпустила эту теплую мысль ближе.

Дин Трумэн. Они были явные противоположности. Он – ученый, она…

А что такое она?

Чрезвычайно восприимчивая? Интуитивная? Способная распознавать и доверять вещам, которые невозможно ни вычислить, ни определить. И все же они наслаждались своими отношениями. Ее тянуло к нему, несмотря на тринадцатилетнюю разницу в возрасте.

Пайпер выключила душ и вытерлась большим пушистым полотенцем. Она яростно потрепала свои короткие черные волосы и потрясла головой. О сне не могло быть и речи.

Прошлепав по деревянному полу к шкафу, Пайпер облачилась в джинсы, белую блузку и рыжевато-белый жакет Весткрофтского колледжа.

В кухне она занялась приготовлением яйца-пашот и тоста, поставила в чайнике воду для кофе. Пайпер жила в этом старом фермерском доме всю жизнь. Здесь она родилась, здесь умерла ее мать. Дом хранил тревожные воспоминания.

Кто-то прошел по твоей могиле.

Когда чайник свистнул, она вскочила.

Беспокойство, охватившее ее во сне, все еще владело мыслями. Пайпер откинула волосы с лица и отхлебнула растворимый кофе из кружки с эмблемой Микки-Мауса.

– Ты просто разваливаешься на части, – укоряла она себя, – как боязливая старуха.

Комната ответила молчанием.

Гром.

Пайпер точно помнила этот звук. Раскаты грома. Только это не мог быть гром. Не в октябре. Не сегодня, когда температура приближалась к точке замерзания.

Удар.

Сначала ей показалось, что она наступила на электрический провод. Сковывающий, неожиданный удар. Руки покрылись гусиной кожей.

Что-то происходило.

Ей нужно было идти.

Куда?

Она точно не знала, но была уверена, что разберется на месте.

Дин Трумэн резко дернул.

Ничего.

Он дернул сильнее, вкладывая импульс спины, как говорил его отец. Но доска осталась неприступной, неподвижной. Прибитая более двадцати лет назад, она одержала над ним победу, перекрывая вход в маленький подвал. Другой возможности попасть в него не было.

Значит, не отсюда. Нет, не отсюда.

Руки саднили. От досок остались глубокие следы на коже. Дин потер ладонью о ладонь, потом задвинул шкаф на место, снова скрыв заблокированный вход от глаз. Потом пошел на кухню и подставил руки под теплую струю воды. Кожа медленно вернулась к нормальному состоянию. Если бы разум можно было также легко вернуть в привычное русло. Но страх и смятение прилипли к нему, как запах мертвечины.

«Господи, какая отвратительная мысль. Когда, черт подери, она появилась?»

«После сегодняшнего вечера, – услужливо подсказала ему память, – забитая насмерть женщина, отрезанная рука… Больше чем достаточно, чтобы нервы расшалились, однако не это его беспокоило. Мысли с бешеной скоростью вертелись вокруг другого.

Как клеится, Джимми Дин?

Дин по очереди открыл три шкафчика, пытаясь найти то, что ему потребовалось. Бутылку канадского лимонного виски, подаренную на прошлое Рождество. Он не был предрасположен к выпивке, поэтому бутылка оставалась нераспечатанной. Дин вскрыл бутылку, налил виски на два пальца в стакан для сока, разбавил в два с лишним раза диетической кокой, потом выпил эту смесь одним глотком.

Организм среагировал молниеносно. Сначала алкоголь ударил в голову, потом быстро помчался к конечностям.

Надпись на классной доске завтра уйдет в прошлое. Он позаботился об этом, позвонив и оставив сообщение для службы уборки. Приобретя новый статус почетного гражданина города, Дин мог получить очень многое, если бы захотел. Но он никогда не пользовался этими привилегиями. До сегодняшнего дня.

Хулиганы, как объяснил он. Те же самые хулиганы, которые ранее разбили его окно кирпичом.

Только сам он больше не верил в правдивость этого.

Не было похоже на случайный акт. Слишком направленный. Слишком точный. Удар в самое сердце, быстрый, как скальпель хирурга. Эта фраза – давнишняя насмешка. Кто мог знать? Лишь небольшая горстка людей. Горстка – их можно было пересчитать по пальцам. Или… мертвец.

Дин схватил бутылку за горлышко и перенес на обеденный стол. Он налил себе еще выпить, только добавил меньше содовой.

ДЖУДИ.

Это случилось… Сколько? Двадцать, двадцать один год назад? Неужели уже столько времени прошло? Иногда ему казалось, что гораздо больше, иногда он почти ждал, что она выйдет из спальни в этих огромных, смешных шлепанцах с ушами, в длинном ярко-красном хлопковом халате с пушистым белым воротником.

– Ты в нем выглядишь, как десятилетняя девочка, – подшутил бы он над ней.

– Я и есть десятилетняя девочка, – ответила бы она. – По крайней мере, хотела бы быть.

Хотела бы быть.

Если не считать Нобелевской премии, женитьба на Джуди являлась кульминационным моментом его жизни. Сколько Дин себя помнил, он всегда любил ее. Сначала детской щенячьей любовью, потом с вожделением подростка, которое в конце развилось в зрелое чувство, продолжавшееся годами, и даже за пределами их жизни.