Земля, до восстребования - Воробьев Евгений Захарович - Страница 99

Немало острых споров вели они по ночам в конце августа 39-го года, после того как СССР и Германия заключили пакт о ненападении.

Помимо споров с Бруно, в те дни Этьен тяготел к размышлениям наедине с собой. Он взял в тюремной библиотеке "Майн кампф" Гитлера на итальянском языке и внимательно перечитал. Многие места книги выводили его из душевного равновесия. Особенно запомнилось:

"Мы покончили с вечными германскими походами на юг и на запад Европы и обращаем взор на земли на Востоке... И когда мы говорим сегодня о новой территории в Европе, нам сразу приходит на ум только Россия и пограничные государства, подчиненные ей... Гигантская империя на Востоке созрела для падения".

Не раз во время чтения Этьен задавал себе вопрос: "А переведена ли "Майн кампф" на русский язык? Если наш народ ее не читал, это - большая ошибка. Потому что все у нас должны знать, с каким "заклятым другом" мы заключили договор о ненападении. Сроком на десять лет.

Значит, мы не готовы к войне с Гитлером. Значит, хотим выиграть время.

Вот же мне, коммунисту и командиру Красной Армии, в это грозовое время пришлось надеть на себя маску и шкуру австрийского коммерсанта. Может, в этой предвоенной обстановке и Советской стране пришлось притвориться доверчивой. Лишь бы не довериться на самом деле, а только притвориться..."

87

Прежде, когда счет шел на годы, месяц казался значительно более коротким, чем сейчас.

Совсем, совсем недавно оставалось сто дней до освобождения, а сегодня - только три месяца. Конечно, три месяца - тоже срок немалый, но воодушевляет уже одна мысль, что было во много раз больше.

А потом счет уже пошел на недели. Значит, наступит такое время, когда единицей измерения станут сутки?

Отныне Этьен на все и на всех смотрел по-новому. Где-то в глубине души он уже отрешился от всего, что его окружало, от маленьких и крошечных тюремных забот. Последние дни его соседи по камере жили ожиданием рождественских посылок, гадали - что пришлют? Этьену было небезразлично, что получат к рождеству другие. Но помнил, что сам он посылки уже не получит, и нисколько этим не был обеспокоен.

Капо диретторе снова вызвал узника 2722.

У Кертнера уже давно выработалась походка человека, которому некуда торопиться, который не спешит на любой зов, даже к самому высокому начальству. Походка эта свойственна людям, которые уже много отсидели и которым еще предстоит сидеть.

А сейчас узник 2722 суматошно заторопился, чего прежде за ним не наблюдалось, и чуть ли не бегом побежал по коридору, так что Карузо тоже пришлось прибавить шагу...

- Срок заключения подходит к концу, - холодно сказал капо диретторе, а лицо его выражало недовольство. - Вас вышлют из Италии. Есть ли подходящая одежда?

- Да, если у вас в кладовой порядок.

Капо диретторе раздраженно помахал рукой перед своим лицом, будто разгонял табачный дым.

- Речь идет не о той одежде, в какой можно выйти из ворот тюрьмы. Нужна приличная одежда, чтобы проехать до границы, не вызывая к себе скандального внимания публики. Если подходящей одежды нет, то, поскольку родственники не могут ее вам доставить, администрация тюрьмы по закону обязана предоставить такую одежду при освобождении.

- Мой костюм и плащ не должны вызвать скандального внимания публики. Ведь пятна крови, как вам, конечно, известно, легко отмываются... Может, я отстал от моды, устарел покрой... Впрочем, костюм не мог устареть больше, чем его владелец.

Удачно, что Этьена арестовали не осенью, а зимой, когда он уже носил плащ. Не в Тунис и не в Марокко же его высылают, а на север. Туда в одном костюме... Особенно холодно бывает в декабре в Альпах, он помнит швейцарские зимы с юности, когда ходил в коллеж.

"На случай высылки в Швейцарию мне очень пригодилась бы таинственная шуба, которую продала Джаннина", - усмехнулся про себя Этьен.

- Не сообщит ли капо диретторе, к какой именно границе меня повезут? Я указывал в своем заявлении на две желательные границы - французскую или швейцарскую. Мне совершенно все равно, на какую. Лишь бы там не было фашистского режима, - Кертнер выразительно взглянул на лацкан директорского мундира, на фашистский значок. - Я попрошу политического убежища.

- А если Франция или Швейцария откажут? - Джордано погладил себя по голому черепу, будто хотел разгладить все морщины.

- Пусть тогда арестуют. Но отправить меня в Германию или в Австрию послать на казнь. И вы это прекрасно знаете.

- Напрасно упрямитесь, Кертнер, - усмехнулся Джордано, - напрасно не признаетесь, что вы из Советской России... Прежде в этом еще был какой-то смысл. Но сейчас, после того, как Россия заключила договор с Германией о ненападении и дружбе...

- Этот договор касается русских, а ко мне отношения не имеет. Аншлюс остался аншлюсом. Моя Австрия по-прежнему под сапогом Гитлера, и у него совсем не короткая память. А вам не терпится отправить меня к нему на расправу...

Но про себя Кертнер подумал: "То, что после нашего пакта с Германией, союзником Италии, ничего не изменилось в моей судьбе, то, что меня до сих пор не вызволили из тюрьмы, лишь подтверждает, что никакой дружбы у нас с фашистами нет, что наш договор - только дипломатическая бумажка..."

Этьен понимал: его подстерегает серьезная опасность. Да, много проще, когда границей служит просто-напросто воображаемая линия или белая черта, какая намалевана в Риме перед собором святого Петра: переступил черту - и одной ногой ты уже в Ватикане, а другой еще в Италии.

По словам Гри-Гри, принять освобожденного Кертнера готовы и в Швейцарии и во Франции. В записке Гри-Гри значится:

"Наш больной выйдет из больницы в своих собственных туфлях".

Этьену напоминали таким образом, что он по-прежнему остается австрийским гражданином. А дальше в записке говорилось:

"Нашему больному уже подыскивают санаторий в Альпах, а также в Ницце".

Он вернулся от капо диретторе, укрепившись в надежде, что свобода близка. Скоро, скоро он выйдет из ворот тюрьмы Кастельфранко дель Эмилия, о которой знает, что она находится к юго-востоку от Милана, между Моденой и Болоньей. Если дорога ляжет к французской границе, его повезут на запад, он проедет по мосту святого Людовика близ Ментоны. Он вспомнил Лазурный берег, яхты, вытащенные из воды, вперемежку с ними стоят на берегу модные автомобили. И точно так же люди там в костюмах, при галстуках - вперемежку с купальщиками в одних плавках и с крестиками на шее... А швейцарская граница строго на север, там нужно перебраться через озеро Лаго Маджиоре, или через озеро Лугано, или через Симплонский туннель.

Он огорчался, что до высылки не увидит Гри-Гри с Тамарой, не увидит Ингрид, Зигмунта и Анку Скарбек, не сможет поблагодарить за все Джаннину.

После возвращения в камеру Этьен никак не мог сосредоточиться и все время возвращался мыслями к своей одежде. Будто одежда была последним и единственным препятствием на пути к свободе!

Он с трудом все мнил, как именно был одет на суде, что снял перед тем, как на его напялили арестантскую робу, и что за гардероб дожидается его в кладовой...

Вспомнилось, что спустя несколько дней после прибытия в Кастельфранко, его вывели на прогулку. Накануне прошел сильный ливень. В тюремном дворике, в каменных плитах, которые вдавились поглубже, стояли квадратны голубые лужи. Он поглядел в такую лужу и впервые увидел себя в арестантской одежде. И куртка, и штаны, и берет из полосатого серо-коричневого сукна словно обносились на нем. Достаточно надеть это проклятое одеяние, чтобы стать похожим на отпетого каторжника. Или одежда сама по себе способна вызывать предубеждение против человека? Мрачный маскарад; даже невинный обретает вид преступника...

Не разучился ли он за последние годы носить костюм? То, что костюм будет сидеть на нем как на вешалке, - само собой разумеется. Только бы это случилось поскорее.

По итальянским законам, за пять дней до освобождения заключенный переводится из общей камеры в одиночку. Может быть, для того, чтобы уходящему на волю не давали всевозможных поручений, не использовали его как связного?