Урук-хай, или Путешествие Туда... - Байбородин Александр Владимирович - Страница 108

Глава 31

Ненавижу песни и музыку эльфов. Дедушка Сэм приходил от них в восторг. Я ненавижу.

Мы бежали чуть меньше часа, а потом я остановился. Остановился неожиданно даже для самого себя. Просто понял, что не могу бежать дальше. Не оттого что устал. Я понял, что должен вернуться. Не спрашивайте меня почему. Может быть, потому, что я не мог оставить в беде тех, чей хлеб ел. Может быть, меня поразила грустная, звенящая песня снаг. Может быть… Да мало ли, что может быть. Неправильно это было – взять и убежать. Это было разумно, но это было неправильно. Правильно было – вернуться. Это было страшно, до ледяной ломоты в коленях, но это было правильно. И я остановился.

– Ты чего? – Гхай едва не сбил меня с ног, с размаху ткнувшись в спину.

– Я возвращаюсь, – ответил я.

– Как это? – не понял Гхай. – Куда?

– В деревню, – пояснил я. – Обратно в деревню.

– Незачем, – подошёл к нам Гхажш. – Незачем тебе возвращаться. У нас есть дело, которое мы должны сделать. Там ты ничем никому не поможешь.

– Может быть, – сказал я. – Даже, наверное. Но я возвращаюсь.

– Ты не можешь вернуться, – возразил Гхажш. – Я тебе говорил, больше у тебя не будет возможности передумать. Мы должны идти дальше.

– Идите, – пожал я плечами. – У вас есть дело. Я выбрал себе другое. Ты сам мне объяснял, что вся наша жизнь зависит от сделанного нами выбора. Я выбрал, и ты не можешь меня лишить того, что я выбрал.

– Могу, – вдруг жёстко сказал Гхажш. – Ты стал одним из нас. Ты помнишь, что бывает за нарушение приказов?

– Ты решил лишить меня имени? – спросил я. – Или просто убить прямо сейчас? Можешь попробовать. Но этим ты мне ничего не докажешь. Я хочу вернуться. Я не могу убегать, когда там детей убивают.

– О каких детях ты говоришь? О снагах, что остались защищать колодец? Забудь о них. Они всего лишь снаги. Те, кто не совершил ничего достойного, чтобы получить имя. Они хвост, отброшенный ящерицей. Им предопределено умереть сегодня, и они умрут. Зачем ТЫ хочешь умереть вместе с ними? Ты можешь это хотя бы объяснить?

– Не могу, – честно сказал я. – И я не хочу умирать, я хочу им помочь. Хоть чем-то. Даже, если это грозит мне смертью. Ты говоришь – снаги. Сколько лет этим снагам?

– Какая разница? – удивился Гхажш. – Ну лет по двенадцать-одиннадцать, к чему это?

– Они дети. Дети, защищающие свой дом. Я хочу им помочь.

– Я тебя не понимаю. Какое значение это имеет? Гхай, сколько тебе лет?

– Пятнадцать, – хмуро ответил Гхай.

– Гху-ургхану тоже было пятнадцать. Урагху – восемнадцать. Мне – двадцать два. Какое значение имеет, кому из нас сколько лет? Взрослым делают не годы, а дела. И снаги делают то, что должно им делать. Ты думаешь, среди них есть хоть один, кому приказано было там остаться? Каждый из них решал это сам. Это их выбор, не твой.

– Да как ты не поймёшь, – в сердцах воскликнул я. – Они не станут взрослыми. Ты говорил, что ваш народ хочет стать людьми. Людьми, какими их задумал Единый. У этих парнишек в деревне не будет такой возможности. И у их детей и внуков тоже не будет. Потому что у них не будет детей. У них не будет даже сегодняшнего заката. Почему единственным достойным поступком в их жизни должна быть смерть? Почему? Можешь мне это объяснить? Всё Дело, о котором ты так тревожишься, перед этим – пыль и пустота. Некому будет читать книги Барад-Дура, если бросать своих детей на смерть. Кому нужны оставшиеся от мёртвых манускрипты, если ради них надо оставить умирать живых детей? Я решил вернуться, чтобы драться рядом с ними. И выжить или умереть тоже вместе с ними. Ничего более этого я тебе объяснить не смогу. Это МОЙ выбор. И если ты хочешь лишить меня этого, то можешь ударить меня в спину, когда я буду уходить…

– Я с ним пойду, – вдруг заявил Гхай.

– Ещё не легче, – вздохнул Гхажш. – Ты-то чего с ума сошёл?

– Ни чего я не сошёл, – ответил Гхай. – Он мой кровник. Он однажды доказал, что он лучше меня. В этот поход я пошёл не с тобой, а с ним. Я буду защищать его спину.

– Да ты… – Гхажш сплюнул. – Ты…

– Хватит! – мы все вздрогнули от неожиданности. Это заговорил Угхлуук.

– Хватит! Шагхрат! – повторил он. – Замолчи! Пока не наговорил того, чего потом придётся стыдиться. Ты пойдёшь с ними.

– Зачем? – изумился Гхажш. – Зачем, азогх?

– Ты мне как-то сказал, что у этого парня многие из нас могут поучиться. Настала пора поучиться у него и тебе!

Тем временем, эльф ловко снял свёрток с Угхлууком с плеч и распеленал его.

– Я не понимаю тебя, азогх, – покачал головой Гхажш. – Я редко возражаю тебе, но сейчас ты не прав. Мы там все погибнем и не сделаем того, ради чего мы здесь.

– Сейчас нет времени объяснять тебе всё, мальчик, – мягко сказал Угхлуук. – А погибать я тебе запрещаю. Вам всем запрещаю. Ваша жизнь принадлежит не Вам. Подними меня, Лингол.

Эльф вскинул руку Угхлуука себе на плечо и поднял его на ноги. Первый и последний раз я видел Угхлуука стоящим. Иссохший, костистый, со свободной, болтающейся рукой, бессильно свисавшей до колена, он был жуток.

– Я Угхлуук, – сказал он, и в голосе его вдруг исчезло старческое дребезжание, но зазвучали мощь и власть. – А Угхлуук! Агх азогх урр-уу-гхай буурз-ар-ум, а кримп-ат-ул. Ты! – он остановил свой когтистый взгляд на Гхажше. – Вы! – он перевёл взор на Гхая с Огхром. – Пойдёте вместе с ним, – взгляд Угхлуука спрятал на пару мгновений когти и ласково погладил меня, – и будете защищать его спину до конца его жизни или вашей! Я сказал!

– Ты не прав, азогх!!! – закричал Гхажш, когда эта речь кончилась. – Мы почти у цели, и ты заставляешь нас бросить всё! Зачем?! Мы погибнем без всякой пользы, и кто потом начнёт всё сначала?!

Угхлуук обратил на него взгляд, и некоторое время они молча стояли, глядя друг на друга. Гхажш опустил глаза первым.

– Я Угхлуук, – повторил азогх буурзарум. – Я сказал.

– Так есть, – обречённо отозвался Гхажш. – Ты приказал, я понял. Я пойду за Чшаэмом и буду защищать его спину до конца его жизни или моей. Веди, Чшаэм! Моё сердце в твоих руках! – и приложил кулак к груди. Там, где сердце.

– Моё сердце в твоих руках, – глухим шёпотом отозвались Гхай с Огхром и, так же приложив кулаки к груди, склонили передо мной головы.