Прикид - Брук Кассандра - Страница 79

– Так это была та женщина, которую ты лапал в темноте за титьки, а на следующее утро сказал, что был пьян и ничего не помнишь?

Ральф кивнул:

– Я солгал.

На лице его сохранялось все то же невозмутимое выражение. Я возмущенно фыркнула:

– Господи Боже! И когда же ты ее трахнул?

– Да прямо на следующий день. Теперь уже во мне закипело возмущение:

– Ну и мерзавец же ты, Ральф! Я ждала целые месяцы… Мне хотелось сказать: «Готова поспорить, тебе ни разу не доводилось трахнуть ее в аэроплане, делающем мертвую петлю!» Но вместо этого я напустила скорбный вид и строго сказала:

– Знаешь, Ральф, есть все основания полагать, что наш развод станет самым цивилизованным за всю историю разводов. А теперь мне хотелось бы услышать… до того, как мы начнем обсуждать, кто будет жить здесь и кому достанется в наследство подарок твоей матери, ванночка для птиц… Словом, я хочу знать одно: что такое могла дать тебе эта женщина Кларидж, чего не могла дать я? Она что, стимулирует твой мыслительный процесс? Готовит лучше? Очень внимательна и заботлива к тебе? Лучше в постели?..

Какое-то время он молчал, затем отпил глоток кофе.

– Сказать по правде, – выдавил он наконец, – она просто не такая. Ты слишком хорошая.

Я растерялась:

– Что ты хочешь этим сказать?

Ральф пожал плечами:

– Да ничего, только это. В этом смысле она тебе в подметки не годится.

Я недоуменно смотрела на него:

– Ты что же, хочешь сказать, она по сравнению со мной просто сучка? Но ты ее тем не менее любишь? А что, если бы я все это время дралась с тобой, унижала, устраивала скандалы и сцены, превратила бы твою жизнь в сущий ад, имела бы кучу любовников, то ты бы…

Теперь уже Ральф смутился.

– Нет, не совсем то, – сказал он. – Хизер вовсе не такая уж сучка и мерзавка. Просто у нее бойцовский нрав. Мы много спорим. Ругаемся…

– И тебе это нравится? Тебе действительно нравится?

Он не ответил. Но я поняла. И была ошеломлена своим открытием. Стало быть, все это время я вела себя неправильно. Я заблуждалась, думая, что в браке главное – это покой, мир и гармония. Сглаживала острые углы, создавала атмосферу любви. Поддерживала, как могла, мужа и все такое прочее. Облегчала ему жизнь. Господи, да все эти годы я была заботливой и преданной женой, поступала так, как пишут в хороших книжках, а на самом деле мой муж хотел совсем другого. Ему хотелось жить на минном поле! И внезапно я почувствовала себя страшно робкой, застенчивой, трусливой и скучной. Но ведь Джош… он вовсе не считал меня таковой, во всяком случае, я искренне надеялась на это. Напротив! Джош считал меня опасной, возбуждающей, непредсказуемой, упрямой. Всегда пылающей страстью, всегда готовой зажечь этим пламенем любого мужчину. И я такая, такая, хотелось крикнуть мне.

– Так, значит, ты считаешь, что я слишком хорошая, да, Ральф? – Окинув его яростным взором, я вылетела из кухни. – Ну тогда знай! Я вовсе не такова! – крикнула я с лестницы сверху вниз. – Ни черта подобного! Мне нужен развод! И НЕМЕДЛЕННО! И чтоб ты убрался из этого дома, ясно? Немедленно, СЕЙЧАС ЖЕ!..

На работу я опоздала, что было очень некстати. Гейл так и кипела от возмущения, потому что ни я, ни Кэролайн до полудня не появились. И объяснять, что у нас имелись на то уважительные причины – я в трансе, потому что только что выгнала мужа, Кэролайн в трансе, потому что ей светит сойтись со своим мужем, – было просто бесполезно. Гейл не видела в том ничего смешного или занятного и призывала всех ирландских святых обрушить на наши головы разные напасти.

Но Кэролайн не слушала ее. Она выясняла отношения с Имонном. Весь смысл ее пылкого монолога сводился к тому, что налицо ошибка компьютера. Имонн же, в свою очередь, не слушал ее. Его гораздо больше удручал тот факт, что ночью в наше отсутствие кто-то пробрался в офис и пытался влезть в Купидона. Он сидел за столом, встряхивая рыжей шевелюрой, и нежно похлопывал компьютер по боку.

– Господи! Прямо подумать страшно, что эти гады могли влезть в частную жизнь половины правительства, – бормотал он.

К счастью, Имонн загодя предпринял кое-какие меры предосторожности. Забраться в компьютер не так-то просто, объяснил он. Так что вряд ли произошла утечка самой важной информации.

– Наверняка дело рук этой гребаной протестантской прессы! – прошипела Гейл.

Сперва она набросилась на Кэролайн, обвиняя ее в том, что она забыла вчера включить систему сигнализации. Затем переключилась на меня – оказывается, я законченная эгоистка и мои личные дела волнуют меня куда больше, чем жизнь королевских особ. Потом вдруг вспомнила, что Имонну не положено знать о наших связях с дворцом, и гнев ее тут же переключился на всю нацию в целом, которую она называла «шайкой гребаных протестантских лицемеров», заслуживших все, что выдала им ИРА. Тут уж взвилась Кэролайн и стала обзывать ее тупой ирландкой и климактеричкой, после чего Гейл разрыдалась.

Чуть позже, когда страсти немного поутихли, я вдруг запаниковала. Неужто мы своими руками подводим дело к еще одному Уотергейту? Или же то будет для нас Ватерлоо? В любом случае ясно: некто вознамерился влезть в наш компьютер, стало быть, произошла утечка информации. И этому некто стали известны истинные цели визитов принцессы. Ясно как дважды два.

– А почему обязательно пресса? – заметила я. – Наверняка существуют и другие люди, мечтающие залезть в наш компьютер.

– Да, и таких людей полно! – подхватила Кэролайн. – То вполне могла быть одна из наших жертв. Ну, скажем, человек, которому не терпелось узнать об идеальном партнере. В наших списках полно неограненных алмазов! – Она засмеялась. – А может, это Патрик? Боже, представляю, какой это был для него удар!.. А возможно, даже люди из дворца.

Чем больше мы размышляли об этом, тем очевиднее становилось, что пресса тут ни при чем, поскольку пресса и без того не оставляла нас вниманием. Они постоянно крутились поблизости. Нас останавливали на входе. Неотступно следили за каждым шагом принцессы. В газетах только об этом и пишут. Маленькие шалости леди Ди – просто детский лепет по сравнению с этим.

Нет, здесь поработал кто-то другой…

– Да будет вам! – вдруг заявила Кэролайн. – Разве это так уж важно? Нет, а лично мне кажется, это из дворца, точно вам говорю!

И она вновь принялась бормотать о Патрике и о том, как оскорблена была,, узнав, что является для него идеальной женщиной.

Но мне не нравилось, что за нами следят и что источник этой слежки неизвестен. Словно тебя преследуют призраки, которых ты не видишь. Я вздрагивала всякий раз, когда звонил телефон, и избегала брать трубку, опасаясь услышать в ней низкий и глухой угрожающий голос. Затем как-то все же сняла и услышала в ней в точности такой голос. Одна знакомая фотомодель спрашивала, может ли она принести платье от Сен-Лорана. Жизнь брала свое.

Хуже всего то, что Кэролайн уже почти закончила обработку данных по королевской чете, и через несколько дней мы должны были узнать, кто же заменит принцессу. Ну если не конкретное лицо, то хотя бы психологический портрет женщины, которая является идеальной парой для принца. Отсчет времени уже пошел. При этой мысли я содрогнулась и принялась судорожно соображать, в какую бы страну эмигрировать.

Нет, один разумный поступок в тот день я все же совершила. Позвонила Ральфу на телевидение и извинилась за утренний скандал. И сказала, что он может пока остаться дома. По крайней мере до тех пор, пока мы не сядем и не решим вместе, кто где будет жить. И надо сказать, что я почувствовала себя гораздо лучше, особенно после того, как Ральф сказал, что ужасно извиняется, что вел себя просто отвратительно и провокационно и что для всех нас страшно важно – не так ли? – расстаться по-хорошему, потому как затронуты интересы Рейчел. Тут я решила, что это Ральф, а не я был всегда «слишком хорош», и что именно по этой причине я влюбилась в Джоша, которого слишком хорошим не назовешь. А потом, положив трубку, весь остаток дня думала только о Джоше. Мечтала о том, как и где мы будем жить, как буду каждый день просыпаться рядом с ним, спать бок о бок с ним, заниматься любовью, когда только захочется. Но тут пылкие мои мечтания были прерваны появлением Рейчел. Она размахивала у меня перед носом листком бумаги и спрашивала, кто это разбрасывает по дому такие странные записки, «Спокойной ночи, дорогая!», причем почерк не похож ни на папин, ни на мой.