Первый король Шаннары - Брукс Терри - Страница 71

Марет на некоторое время задумалась:

— Но это больно задело тебя. Он кивнул:

— На какое-то время, но ненадолго. Возможно, это даже укрепило меня. Не знаю. Да и что проку после драки махать кулаками? Не лучше ли просто постараться понять, почему мы стали такими, какими стали, и, исходя из этого, постараться усовершенствовать себя?

Наступила долгая пауза. Старик и девушка пристально смотрели друг на друга. Свет луны и звезд оказался достаточно ярок, чтобы каждый мог различить выражение лица другого.

— Ты имеешь в виду меня, верно? — наконец спросила Марет. — Моих родителей, мою семью.

Бреман не позволил своему лицу измениться.

— Я не зря верил в тебя, Марет, — мягко произнес он. — Интуиция тебя не подводит. Ее маленькое личико посуровело:

— Я не в обиде на своих родителей, хотя они оставили меня расти среди чужих. Моя мать не виновата, что умерла, когда родила меня. Насчет отца я не знаю. Может быть, он тоже не виноват. — Она покачала головой. — Но это не меняет моего к ним отношения. И мне не легче смириться с тем, что меня бросили.

Бреман потянулся вперед — ему нужно было подвигаться, чтобы размять затекшие мышцы. В последние дни боль возникала все чаще, и от нее стало сложнее избавляться.

«Прямо противоположно голоду, — иронично подумал он. — Добро пожаловать в старость». Даже сон друидов все меньше поддерживал его.

Старик постарался заглянуть девушке в глаза:

— Мне кажется, у тебя есть другая причина сердиться на своих родителей, о которой ты не говоришь. Она тяжким камнем лежит у тебя на сердце, и ты не можешь избавиться от нее. Когда-то давно именно она определила твою судьбу, заставила тебя идти в Паранор. Она привела тебя ко мне.

Он ждал, пока его слова проникнут к ней в душу, и не прятал от нее своих глаз. Ему хотелось внушить ей, что он совсем не тот враг, которого она ищет. Напротив, если она позволит, он готов стать ей другом. Он хотел, чтобы она доверилась ему, открыла тайну, которую так тщательно скрывает.

— Ты все знаешь, — тихо проговорила она. Бреман покачал головой.

— Нет. Просто предполагаю, и больше ничего. — Он устало улыбнулся. — Но мне бы хотелось узнать. Мне хочется дать тебе покоя и тепла, сколько смогу.

— Покоя… — Слово прозвучало уныло и безнадежно.

— Ты пришла ко мне, чтобы узнать о себе правду, Марет, — осторожно продолжил Бреман. — Возможно, ты сама этого не осознавала, но это так. Ты пришла, чтобы я помог тебе разобраться с твоим магическим даром, с этой силой, от которой ты не можешь избавиться и с которой не знаешь, как жить. Это страшное, тяжкое бремя, но еще худшее бремя — та тайна, которую ты скрываешь. Я чувствую ее тяжесть, дитя мое. Она сковывает тебя, словно цепь.

— Ты все знаешь, — настойчиво повторила Марет. Ее темные огромные глаза не отрывались от него.

—  — Послушай меня. Твоя ноша неразрывно связана с той тайной, которую ты скрываешь, и с тем волшебным даром, которого боишься. Я понял это, странствуя вместе с тобой, наблюдая за тобой, слушая тебя. Желая избавить себя от власти магии, ты прежде всего должна вернуться к той тайне, что лежит у тебя на сердце. К своим родителям. К своему рождению. К тому, кто ты и что ты. Расскажи мне об этом, Марет.

Она печально покачала головой, отвела глаза в сторону и обхватила руками свое маленькое тело, как будто хотела укрыться от холода.

— Расскажи, — настаивал старик.

Девушка заставила высохнуть подступавшие слезы, уняла внезапную дрожь и подняла лицо к звездам.

Потом медленно, дрогнувшим голосом заговорила.

ГЛАВА 22

— Я не боюсь тебя, — были первые слова, которые Марет сказала старику. Она выпалила их залпом, как будто, сказав, надеялась обрести какой-то тайный источник силы. — Ты можешь усомниться в этом, услышав то, что я собираюсь сказать, но это неверно. Я никого не боюсь.

Заявление удивило Бремана, но он постарался не показывать виду.

— Я не строю никаких предположений на твой счет, Марет, — ответил он.

— Может быть, я даже сильнее, чем ты, — добавила она заносчиво. — Возможно, мой магический дар сильнее твоего, так что мне нечего бояться. И если ты захочешь меня испытать, то пожалеешь об этом. Он покачал головой:

— Мне незачем тебя испытывать.

— Когда ты услышишь сказанное мною, то, возможно, изменишь свое мнение. Тебе может показаться, что ты должен это сделать. Что это необходимо для самозащиты. — Она тяжело вздохнула. — Неужели ты не понимаешь? Между нами все не так, как кажется! Вполне вероятно, мы враги, такие враги, которые непременно ранят друг друга!

Некоторое время он молча обдумывал ее слова, потом сказал:

— Не думаю. Но ты все же скажи то, что считаешь нужным, не утаивай ничего.

Девушка молча смотрела на него — как будто пыталась определить, насколько он искренен, и понять истинную причину его настойчивости. Ее маленькое тельце сжалось, большие темные глаза напоминали два глубоких озера, в которых бушевала буря охвативших ее чувств.

— Мои родители всегда были для меня тайной, — наконец произнесла она. — Мать умерла при родах, отец ушел еще раньше. О них я узнала, поскольку люди, вырастившие меня, достаточно ясно давали мне понять, что я им не родная. Нет, они вовсе не были со мной грубы, но это были суровые люди, всю жизнь работали ради своей семьи и считали, что так должны поступать все. Я не была их дочерью, родной дочерью, и они не предъявляли на меня своих прав. Они заботились обо мне, но не считали своей. Я принадлежала другим, из которых один умер, а другой ушел.

С самого раннего детства я знала, что моя мать умерла при родах. Люди, вырастившие меня, не делали из этого секрета. Время от времени они упоминали о ней, а когда я стала достаточно большой, чтобы задавать вопросы, даже описали мне ее. Моя мать была небольшого роста, темноволосая, как я. Красивая. Она любила заниматься садом и ездить на лошадях. По-видимому, они считали ее хорошей. Она жила в той же деревне, но в отличие от них бывала в других частях Южной Земли и кое-что повидала в мире. Родом моя мать была не из этой деревни, она приехала откуда-то из другого места. Я так никогда и не узнала, откуда и почему. Думаю, она это скрывала. Если у меня и были какие-нибудь родственники в Южной Земле, я никогда о них не слышала. Видимо, люди, которые меня вырастили, тоже о них не знали.

Девушка помолчала, не отрывая глаз от старика.

— У людей, которые меня вырастили, было двое детей, оба старше меня. Вот этих детей они любили и давали им почувствовать себя членами семьи. Их водили в гости, на пикники, на праздники. А меня не брали. Я рано поняла, что не такая, как эти дети. Я должна была сидеть дома, помогать по хозяйству—в общем, делать то, что скажут. Мне разрешалось поиграть, но я всегда знала, что не ровня моим брату и сестре. Став постарше, я заметила, что мои новые родители, неизвестно почему, чувствуют себя неловко со мной. Как будто во мне было нечто им неприятное, подозрительное. Они старались делать так, чтобы я играла сама с собой, а не с братом и сестрой. Обычно я так и делала. Мне давали еду, одежду, кров, но я была не членом семьи, а гостьей в их доме. Я знала это.

— Это, должно быть, обескураживало тебя, оставляло горький осадок в душе уже тогда, — негромко предположил Бреман.

Марет пожала плечами:

— Я была ребенком и слишком мало знала о жизни, чтобы понимать, что со мной происходит. Мирилась со своим положением и не жаловалась. Нельзя сказать, что ко мне относились плохо. Наверно, люди, которые меня вырастили, испытывали ко мне определенную симпатию, сочувствовали мне, иначе они бы меня не взяли. Конечно, они никогда об этом не говорили. Они не объяснили мне причину, но я уверена, что они не стали бы заботиться обо мне — даже так, как заботились, — если бы не любили меня. Она вздохнула.

— В двенадцать лет меня отдали в учение. Меня предупреждали, что так будет, и я приняла это как естественный поворот моей жизни, связанный со взрослением. То, что брата и сестру не отдавали в учение, меня не волновало. К ним всегда относились иначе, и мне казалось естественным, что их жизнь будет не такой, как моя. После этого я видела вырастивших меня людей лишь несколько раз. Однажды они пришли навестить меня и принесли целую корзину угощений. Визит получился каким-то неловким, и они быстро ушли. В другой раз я увидела их, когда они проходили по улице мимо дома гончара, но даже не посмотрели на меня. К тому времени я уже узнала о страсти гончара драться по любому поводу, успела возненавидеть свою новую жизнь и винила людей, у которых выросла, в том, что они меня отдали. Мне не хотелось больше с ними встречаться. После того как я сбежала от гончара и ушла из деревни, где родилась, я их ни разу не видела.