Историческая личность - Брэдбери Малькольм Стэнли - Страница 57

– Кэрк, – говорит Говард. – Мне передали, чтобы я вам позвонил.

– Девушка, присматривающая за вашими детьми, очень компетентна, – говорит голос Марвина на том конце, – насколько я понял, она одна из наших студенток.

– Да, – говорит Говард.

– Я сожалею, что заставил вас звонить, когда вы только что вернулись с утомительной встречи, – говорит Марвин. – До чего же мои коллеги преданы своей работе, тогда как я, стыжусь сказать, посиживаю дома в тихом уюте. Боюсь, утреннее совещание совсем меня вымотало. И встревожило.

– Могу себе представить, – говорит Говард.

– Но я звоню не из-за этого, – говорит Марвин. – Со своими бедами я должен справляться сам. Нет, догадайтесь, чем я скоротал вечер.

– Не могу себе представить, – говорит Говард.

– Я просматривал эссе Кармоди, – говорит Марвин.

– Не самый увлекательный способ скоротать вечер, – говорит Говард.

– Да, – говорит Марвин, – скучное и утомительное чтение. Беда в том, и это причина моего звонка, что оно вызывает тревогу.

– Почему оно вас встревожило? – спрашивает Говард.

– Ну, – говорит Марвин, – вы когда-нибудь задумывались над тем, насколько труден и неясен наш метод оценивать работу студентов?

– Я часто осуждал его как предельно искусственный, – говорит Говард, – однако это наш метод.

– Попытка поместить человека на шкале достоинств, вынести вердикт, считаем ли мы, что он выдержал или провалился, попытка обрести объективные мерила.

– Хотя любые заключения на самом деле идеологически субъективны, – говорит Говард.

– Однако мы согласились попробовать, – говорит Мар-вин, – мы согласились, что можем достичь консенсуса в методе оценок.

– Не все мы, – говорит Говард. – Должен ли я заключить из этого, что вы ставите под вопрос оценки, которые я дал Кармоди?

– Я с вашего разрешения сформулировал бы это так, – говорит Марвин. – Не могли бы мы обсудить их неофициально и не в рабочие часы?

– То есть вы считаете, что эссе Кармоди вполне хороши?

– Нет, – говорит Марвин, – они плохи и проблематичны. Беда в том, что они уклончивы, не отвечают задачам, которые вы перед ним ставили. Но кроме того, они указывают на ум, проницательность и культурный охват. Проблема в том, как оценить уровень слабости и неудачи.

– Не вижу никакой проблемы, – говорит Говард, – они во всех отношениях никуда не годны.

– Я прочел каждый по три раза, Говард, – говорит Марвин. – При оценивании часто бывают расхождения, и выработаны способы разрешать несогласия. Мое впечатление сводится к тому, что вы не используете нашу изящную шкалу оценок с ее плюсами, и минусами, и вопросительными знаками плюс-минус с той искусностью, с какой могли бы. Так, я обнаружил, читая их, что я часто тут ощущал возможное «С», а там так даже «В» с минусом, где вы прибегаете к безоговорочному и сокрушающему «F».

– Так-так, – говорит Говард, – а с какой стати вы взяли на себя оценку эссе Кармоди?

– По полному праву, Говард, – говорит Марвин, – видите ли, и я не сомневаюсь, что вам это известно, в конечном счете оценки у нас выставляются не индивидуальными руководителями, но университетом. На практике университет – это совет назначенных экзаменаторов. И мы с вами оба экзаменаторы.

– Я не согласен с этим, – говорит Говард, – а потому не стану обсуждать с вами оценки Кармоди. Эти оценки могут обсуждаться только вкупе с его работой на моих семинарах, которую никто другой не видит и не может оценить. Я составил суждение о нем как преподаватель, и вы в любом случае должны доверять мне.

В трубке пауза, а затем Марвин говорит:

– Итак, мой неофициальный выход из положения вас не устраивает.

– Абсолютно, – говорит Говард. – Я не намерен снова заглядывать в эссе Кармоди. Я вообще не намерен в дальнейшем глядеть на Кармоди и допускать его на мой семинар.

– О Господи, – говорит Марвин, – Господи, Господи. Провалившийся студент. Но относится ли это к нему? Для этого требуется очень высокая степень неспособности.

– Я считаю, что Кармоди полностью отвечает всем критериям неспособности, какие только вы можете придумать.

– В таком случае, боюсь, мне придется формально заявить о моем несогласии с вами, Говард, – говорит Марвин. – Естественно, я навел справки и выяснил, какой процедуре следует университет в случае несогласия экзаменаторов. Мы передаем вопрос на решение других экзаменаторов, и именно так я намерен поступить. Я распоряжусь, чтобы с эссе Кармоди были сделаны фотокопии с изъятием всех ваших оценок и замечаний, не такой уж малый секретарский труд, но необходимый для установления объективности. Надеюсь, вы сочтете это приемлемым и справедливым.

– Нет, – говорит Говард, – ни в коем случае. Вы оцениваете не Кармоди, вы оцениваете меня. Вы ставите под сомнение мою компетентность как преподавателя, и я ставлю под сомнение ваше право на это.

– Вы все еще… э… чувствуете, что мы не можем уладить это неофициально? – спрашивает Марвин.

– Нет, – говорит Говард. – Я думаю, вы обеспечили себя настоящим яблоком раздора.

– Ну, извините, что я потревожил вас дома, – говорит Марвин, – я крайне против того, чтобы нарушать часы досуга моих коллег, но это казалось наилучшим выходом. Как Барбара?

– Очень хорошо, – говорит Говард.

– Отлично, – говорит Марвин. – Спокойной ночи, Говард.

– Спокойной ночи, – говорит Говард и кладет трубку красного телефона.

Несколько секунд он продолжает сидеть за своим столом; потом слышит и определяет неясный звук, доносящийся сверху. Он встает с кресла и поднимается в холл. В холле темно; но, босая, в мясницком фартуке, Фелисити стоит и смотрит на него в двух шагах от телефона.

– Ты подслушивала, – говорит он. – Это частный разговор, Фелисити.

Фелисити улыбается ему и словно не понимает его мысли.

– Ах, Говард, миленький, что значит частный? – спрашивает она.

– Частный – значит, что я могу заниматься моими делами в моем доме без постороннего вмешательства, – говорит Говард.

– Но разве же это не буржуазная позиция? – говорит Фелисити.

– Собирайся, – говорит Говард, – я отвезу тебя на твою квартиру.

Фелисити прислоняется спиной к стене; она говорит:

– Я никуда не поеду.

– Еще как поедешь, – говорит Говард. Глаза Фелисити наполняются слезами.

– Погляди, какую я для тебя сделала уборку, – говорит она. – Разве она ничего не стоит? Позволь мне остаться.

– Это невозможная ситуация, Фелисити, – говорит Говард. – А теперь идем к машине.

Он берет ее за локоть. Они идут по холлу.

– Нет, – говорит Фелисити и вырывает руку, – ты ведешь себя по-дурацки.

– Почему я веду себя по-дурацки? – спрашивает Говард.

– Я теперь тебе очень нужна, – говорит Фелисити. – Что, если они будут спрашивать о Джордже Кармоди участников твоего семинара?

– Не думаю, что кому-нибудь захочется расспрашивать участников моего семинара о Джордже, – говорит Говард. – Я думаю, Джорджу полный конец.

– Как ты не видишь, что стоит за этим звонком? – спрашивает Фелисити. – Либеральные реакционеры сплачиваются против тебя. Они будут поддерживать его. Но если бы мы, участники семинара, поддержали тебя, если бы мы сказали, каким он был жутким, им до тебя не дотянуться. Я думаю, ты будешь дураком, если выставишь меня сейчас.

– Да? – спрашивает Говард.

– Я ведь вовсе не хочу тебе вредить, Говард, – говорит Фелисити. – Я только хочу быть полезной частью твоей жизни.

Они стоят в темном холле и смотрят друг на друга; и пока они стоят, над ними громко звенит дверной звонок.

– Я буду такой хорошей, если ты меня оставишь, – говорит Фелисити.

Говард проходит мимо нее дальше по холлу к входной двери. Он открывает ее. На крыльце стоит кто-то в казацкой куртке и высоких сапогах, держа в руках чемодан и птичью клетку.

– Майра, – говорит Говард.

Майра входит в открытую дверь. Она видит дальше в холле Фелисити, она глядит на Говарда.

– Говард, – говорит она, – я бросила Генри. Мне некуда идти.