Обменные курсы - Брэдбери Малькольм Стэнли - Страница 27

Снаружи, в темноте, где творятся темные дела, начинается трезвон: бьют часы на правительственных зданиях и колокольнях. Петворт садится на кровать, берет тяжелую телефонную трубку и подносит к уху. В тот же миг, с последними отзвуками башенных часов, телефон начинает звонить.

– Та? – говорит Петворт.

– Ха, – произносит бесполый голос. – Желаете позвонить в Англию?

– Та, – отвечает Петворт.

– Не вешайте трубочку, – говорит голос. – Я попытаюсь набрать номер.

В хитросплетениях международных проводов начинает твориться что-то странное. В трубке звучат разные голоса, они задают друг другу вопросы, слышно, как набираются номера, соединения устанавливаются и рвутся, шум и избыточность, избыточность и шум. Потом средь статического треска возникает голос: «Алло, Слака, какой номер вы набираете?» Выговор отчетливо британский. Голоса на линии совещаются. Петворт сидит на кровати и думает о маленьком, довольно современном домике на конечной остановке автобуса в Бред-форде. Сейчас там идет по телевизору ночной выпуск новостей, отблески экрана падают на когда-то модную мебель. Слышатся длинные, тоскливые гудки. Петворт представляет себе, как жена устало поднимается с когда-то модного дивана и идет к аппарату. Длинные гудки продолжаются. В знакомый образ вторгается нотка сомнения, тень загадки. Его темноволосая жена ведет замкнутый, размеренный образ жизни, она никуда не ходит по вечерам.

– Простите, Слака, – говорит через некоторое время британский голос. – Ваш номер не отвечает.

– Не отвечает? – кричит Петворт.

– Нет, – говорит бесполый гостиничный голос. – Пожалуйста, положите трубочку.

Петворт в недоумении кладет трубку и оглядывает темный гостиничный номер, теперь вдвойне чужой и одинокий. Расстояния и впрямь вносят какую-то отчужденность в привычные отношения, старые гостиничные номера, как старые печальные песни, навевают тревогу и тоску, ощущение заброшенности и вины. Они – идеальное внешнее выражение щемящего внутреннего беспокойства. Душевная пустота особенно привычна там, у кого изначально души не так много. Петворт сидит на кровати, щель на потолке кажется шире, всюду поблескивают зеркала, изображение женской ноги в туфельке смотрит с противоположной стены. Он уже собирается встать, когда телефон начинает звонить снова.

– Алло, – говорит Петворт, снимая трубку. – Это ты?

– Это я, – отвечает голос. – Кто вы?

– Петворт, – говорит Петворт.

– Да, Петворт, – произносит голос. – Вы одни?

– Совершенно, – отвечает Петворт.

– Простите, – говорит голос, – может быть, с вами кто-то есть?

– Нет, никого, – отвечает Петворт. – Это Плитплов?

Долгое молчание в трубке, потом голос говорит:

– Возможно, кто-то вроде. Просто добрый старый друг.

– Ясно, – произносит Петворт.

– Разумеется, сейчас мы не можем говорить, – продолжает голос Плитплова или кого-то вроде. – Вы знаете, надо быть осторожным. Это не такая хорошая ситуация. Однако у меня есть сообщение от того, кого вы упомянули. Он боится, что вы сосчитали его невежливым.

– Ничуть, – отвечает Петворт. – Надеюсь, его голова прошла.

– Конечно, у него ничего не болело, – говорит голос. – Он счел, что оказия требовала такой маленькой уловки. Вы знаете, такие дамы, как ваш гид, не всегда лучшая компания для добрых старых друзей. Они любят быть такими бюрократчицами. Эта дама, она ушла?

– Да, ушла домой, – говорит Петворт.

– Вы хорошо с ней выпили? – интересуется голос.

– О, так ваш друг был сегодня в гостиничном баре? – спрашивает Петворт.

– В баре? – повторяет голос Плитплова или кого-то вроде того. – Не думаю. У него болит голова. Надеюсь, вы не очень много поили эту даму? Наши дамы не такие, как англичанки. Насколько мне известно, у вас есть жена, которая любит выпить.

– Неужели? – удивляется Петворт.

– Я так слышал, – говорит голос. – Ну, наш друг надеется, что вы уютно устроились и что у вас хорошая программа. Он маленькую чуточку приложил тут легкую руку.

– Да, всё замечательно, – отвечает Петворт.

– Так ему и скажу, – говорит голос. – Если увижу его и если его голова ушла. Если вы довольны, он будет знать, что между вас нет никаких обид.

– Никаких обид, – подтверждает Петворт.

– Думаю, он бы хотел, чтобы когда-нибудь вы пообедали с ним в его квартире, – продолжает голос.

– Буду очень рад, – отвечает Петворт.

– Разумеется, он не хочет возбуждать большие ожидания, – говорит голос. – Он знает, как хорошо вы любите кушать, какие обеды в Кембридже. Здесь всё не так просто. У него простая и конфузливая жена, она готовит совсем не так, как ваша замечательная Лотти.

– Он знает, как готовит моя жена? – изумляется Петворт.

– Он с восхищением вспоминает ее boeuf a la mode [13], – говорит голос, – и часто о нем говорит. Он надеется, что вы телефонировали ей и передали его страстный привет.

– Да? – произносит Петворт. – Тогда скажите ему, что я звонил и никто не взял трубку.

– Он подумает, что это очень странно, – говорит голос. – Он знает, что она никуда не ходит по вечерам. Но, может быть, телефон не очень хорошо работает. Это часто бывает в моей стране.

– Да? – вежливо спрашивает Петворт.

– Разумеется, он надеется увидеть вас снова. Хотя он занятой человек и делает много дел. Он думает, ваши пути внезапно пересекутся во многих местах.

– Хорошо, – отвечает Петворт, внезапно чувствуя сильную усталость.

– Думаю, вы чувствуете сильную усталость, – говорит голос. – Желаю вам очень хорошего сна. И надеюсь, что не побеспокоил вас, когда у вас кто-то есть.

– Нет-нет, – заверяет Петворт. – Пожалуйста, поблагодарите его за сообщение. Доброй ночи.

Петворт кладет трубку. Усталость накатывает с новой силой: это был долгий напряженный день, день из множества глав. Он включает радиоприемник, который, при всем своем великолепии, принимает только один канал, на языке, Пет-ворту неведомом. Он снимает пиджак, вешает на трюмо и видит, что множество других зеркал со стен, из ванной, даже с потолка смотрят, как он раздевается до клетчатых семейных трусов. Потом заходит в туалет, где на него тоже смотрят зеркала, возвращается, выключает все лампы, кроме одной, в стиле «серебряного века», на прикроватной тумбочке, ложится, закрывается одеялом, гасит и ее тоже. Однако темно не становится: на потолке мечутся отсветы фар, розовые трамвайные огни, вспыхивают зеленые неоновые зарницы. Трубы в ванной гудят, трамваи дребезжат, официальные часы на правительственных зданиях извещают, что час поздний. В потолке зияет трещина, на стене напротив ванной закреплено что-то вроде репродуктора, у стен есть глаза, у роз – уши, живот болит, в голове сомнения. Ступни высовываются из-под одеяла. Петворт лежит и лениво думает о двух неделях в странных, неожиданных городах: Слаке и Глите, Ногоде и Провде. В номере холодно, он думает о теплой супружеской постели, в которой лежит, а может, не лежит его темноволосая жена, которая курит маленькие сигары и непонятно чем занималась в Кембридже; жена, с которой Плитплов знаком ближе, чем ему следует. Думает о вездесущем Плитплове, с его смешками и улыбочками, который то ли знает, то ли не знает переводчицу Марысю Любиёву, о самой Любиёвой, ее строгих очках и сердечном смехе, сером пальто и округлых формах, о ее готовности помочь и придирчивых расспросах.

Мозг проваливается в сон, наполняется всё более сбивчивыми образами: старик со свеклой в самолете, мужчина с сигаретой в аэропортовском помещении, еще двое, один в плаще, другой со сложенным зонтом, смотрят на него из коридоров пространства. В темноте за окнами кричит кто-то невидимый, звучит печальная музыка, колокола отбивают время. Далекий трезвон приближается, становится требовательней, пронзительней…

Петворт просыпается и понимает, что звонит телефон. Он тянется в темноте к аппарату, снимает трубку.

– Да? – говорит он. – Та?

– А-а-а-гх, – произносит мужской голос в трубке. – А-а-а-а-гх-х-х.

13

тушеное мясо с овощами (фр.).