Обменные курсы - Брэдбери Малькольм Стэнли - Страница 39

– Были языки, которые менялись в зависимости от времени года или от половой принадлежности.

– Да? – оживляется Стедимен.

– Когда мужчины и женщины называют одно и то же разными именами, – объясняет Петворт.

– Забавно, – говорит Стедимен. – Разумеется, вы в таких вещах дока. Занимаетесь фи-фи-фи…

– Да, филологией.

– Небось знаете кучу языков. Впрочем, не советую тратить время на здешний. Вы тут всего на две недели, а больше он вам не понадобится. Я здесь три года и только недавно освоил. А его бац! – и поменяли. Слава богу, английский остается таким, как есть.

– Не совсем, – замечает Петворт. – Вообще-то он меняется, и довольно быстро.

– Только не в нашей старой доброй школе, – говорит Стедимен, поправляя галстук. – В любом случае здесь перемены другие, чисто политические.

– Неужели?

– Конечно, – отвечает Стедимен. – Кучка либералов и диссидентов давит на правящие круги. Вот те и уступили в самом незначительном – в языке.

– Трудно назвать это самым незначительным, – возражает Петворт. – Измените язык, и вы измените все.

– О, они знают, что делают, – отвечает Стедимен. – Выманят радикалов из подполья, потом уберут их и скомандуют задний ход. Через пару месяцев всё будет по-старому, вот увидите. Надо бы посочувствовать, но на самом деле радуешься. Для дипломатии перемены – смерть. И вообще, мой девиз – понимай и старайся, чтоб тебя поняли.

– Значит, всё кончится ничем?

– Это жесткие люди, – говорит Стедимен, – но страной они править умеют. А, вот и напитки. Я же говорил, она принесет.

Клетчатая официантка с улыбкой ставит на стол два бокала и мисочку орешков.

– Слибоб, милочка. – Стедимен широко улыбается и кладет на тарелку несколько монет. – Пор во.

– Слубоб. – Официантка, тоже улыбаясь, прячет деньги в карман.

– Славный тут народ, – говорит Стедимен, провожая ее взглядом. – Здоровый и симпатичный. Между прочим, у здешних мужиков потрясные яйца.

– Н-да?

– Свежайшие, особенно если покупать на колхозном рынке. Кстати, вас замечательно поселили. Вши… вши… в шикарную гостиницу, – продолжает он, обводя глазами бар.

– Да, тут замечательно, – соглашается Петворт.

– Лучше не ссы… лучше не сыщешь. – Стедимен еще раз оглядывает погребок. – Хороший отель всегда можно определить по уровню девочек. Видели бы вы старых кляч в «Орбисе», куда мы селим наших гостей. Дорого тут?

– Не знаю, – отвечает Петворт. – За гостиницу платит мунъстратуу.

– Я не про номер, а про девочек. Сколько они берут?

– Не спрашивал. Я тут только на две недели.

– Ясно. Вам без надобности. – Стедимен разглядывает экзотических девиц у бара-кибитки, которые по-прежнему томно болтают ногами. – Всегда можно определить по ступням.

– По ступням?

– Они пишут цену на подошвах обуви, – поясняет Стедимен. – Гляньте.

Петворт глядит и видит, что Маркс был прав: под каждой роскошной надстройкой есть экономический базис: на каждом модном сапожке, на каждой туфельке-лодочке написаны мелом размашистые иероглифы.

– Я не взял очки, – говорит Стедимен. – Но вот та блондиночка в центре, с большой по-по-порцией виски – сколько она стоит?

– Вроде бы сорок, – отвечает Петворт, всматриваясь. Блондинка улыбается.

– Надо же, сорок, – удивляется Стедимен.

– Если это не размер ее обуви, – замечает Петворт.

– Нет, это ее цена, – говорит Стедимен. – Очень прилично для такой девочки, да еще в таком месте. Подумайте, сколько заплат… сколько заплатили бы вы в Челси.

– Да? – спрашивает Петворт. – Мне трудно судить. Никто не сказал мне обменный курс.

– A, cambio. Wechel [17], – говорит Стедимен. – Никто вам не объяснил?

– Да.

– Ладно. Прежде всего поймите, что здесь не экономика, а ка-ка-кавардак. При всей их социалистической рационализации тут получилось примерно пять разных обменных курсов.

– Пять? – переспрашивает Петворт.

– Сумбур полный, – говорит Стедимен, потягивая коктейль. – Есть дипкурс, самый плохой, разумеется, по которому меняют нам. Есть деловой курс, съездовский курс, туристический. И есть неофициальный, это когда вас останавливаются на буль… на бульваре и предлагают купить ваши штаны. Дают в двадцать раз больше, чем в банке.

– Как-то всё запутано.

– Да, – кисло соглашается Стедимен, разглядывая девиц, – выходит, за одну и ту же девочку можно заплатить и как за порцию виски, и как за кость… как за костюм. За несколько долларов тут доступно все, что угодно. Разумеется, этих девиц надо обходить за милю. Все они секс… секс…

– Сексуальны? – предполагает Петворт.

– Сексотки. Сообщают в тайную полицию все, что узнают. Или подстраивают так, чтобы вас сфотографировали, и дальше эти снимки хранятся в досье. На случай, если захотят прижать.

– Ясно, – говорит Петворт, глядя на манящих, манерничающих, поливалентных девиц, которые, в свою очередь, смотрят на двух англичан.

– Да, – продолжает Стедимен, мрачно глядя в бокал. – Вообще-то выход, как всегда, обратиться в частное заведение.

Их тут уйма, слакцы народ пра-пра-практичный. Или в маленький ночной клуб.

– Я вообще-то не очень интересуюсь, – говорит Петворт.

– Но даже это рискованно. Говорят, некоторые здешние стриптизерки имеют звание полковника.

Девицы у бара обернулись и с любопытством разглядывают говорящих; Стедимен, подняв бокал, скорбно смотрит в их сторону.

– Боюсь, единственный раз… единственный разумный выход – воздержание, – говорит он, – если кто может. Разумеется, вы тут только на две недели. А я вот торчу в Слаке третий год. Знаете, смешно. Перед отъездом тебя подробно инструктируют. Микрофоны и стукачи, ненадежный персонал и сигареты с наркотиком. Потом показывают фильмы, очень откровенные, как красивые женщины компрометируют дипломатов. Так и показывают их голых, в постели. Первый год всего боишься. Избегаешь темных проулков, не садишься в машину без сопровождающего. На второй год немного успокаиваешься, и, слава богу, ничего не происходит. На третий год начинаешь гадать, когда же твоя очередь. Ходишь на приемы с гол-гол-голландцами, американцами и шведами, а сам гадаешь – кому свезло? И почему никто не займется тобой? Неужто твоя информация настолько никому не нужна? Или у тебя изо рта пахнет? Или Британия совсем уже не котируется?

– Ясно, – говорит Петворт.

– Ну… – Стедимен кладет на блюдечко деньги, – думаю, нам пора двигаться. Я кое-кого пригласил. А моей су-су-супруге не терпится вас увидеть.

Он берет зонт и встает, великолепный в своем костюме; проститутки у стойки смотрят и хихикают. Стедимен бросает на них последний тоскливый взгляд и проходит под занавесом, по лестнице, через вестибюль, на ночную площадь.

На площади, темной и почти безлюдной, на них сразу обрушивается дождь, несомый холодным ветром из-за Урала.

– Славная ночка. – Стедимен раскрывает зонт и озирается. – Приятно будет прогуляться. Я поставил машину в нескольких кварталах отсюда. Давайте под зонт.

Он закрывает их обоих от дождя, крепко берет Петворта под руку и тащит в боковую улочку. Маркс и Ленин, Ленин и Маркс скрипят наверху.

– Да, думаю, пройдемся туда. – Стедимен снова озирается и сворачивает в какой-то проулок, по виду – тупик.

– Мне кажется, эта улица никуда не ведет, – говорит Петворт.

– О да, – отвечает Стедимен.

– Похоже на тупик, – замечает Петворт.

Они и впрямь в тупике, который кончается запертым магазинчиком. В витрине – одинокая банка маринованной свеклы, над входом – мигающая неоновая вывеска «ШТУК».

– Теперь, если не возражаете, зайдем в подворотню, – говорит Стедимен, таща Петворта в темноту.

– Зачем?

– Надо посик… посик… – Стедимен складывает зонт, -…посекретничать. Доставайте. Марш…

– Что-что?

– Министрати должно было дать, он при вас. Марш… марш…

– Маршрут? – догадывается Петворт. – Вы хотите посмотреть мой маршрут?

17

Обменный курс (исп., нем.).