Обменные курсы - Брэдбери Малькольм Стэнли - Страница 51

Две сотни студентов сидят и смотрят, радуясь неразберихе, как любые студенты в любом учебном заведении мира; Петворт смотрит на них, красный, как любой преподаватель, когда лекция идет не по плану.

– Думаю, мы сделаем перерыв на пятнадцать минути, – объявляет госпожа Гоко. – Пожалуйста, не расходитесь.

– Я очень сожалению, – говорит Петворт, когда они все собираются в коридоре. – Нас легко спутать. Иногда я по ошибке получаю его письма.

– Вы не виноваты. – Марыся Любиёва лезет в сумку и достает папку. – Смотрите, пожалуйста, здесь написанная программа Петвурта, всё четко.

– Мунъстратуу изменило программи, одобрени ректорати, ~ говорит госпожа Гоко. – Мы заявляли эту теми. Он се-рьезни учени?

– Мистер Плитплов не здесь? – спрашивает Петворт. – Мы с ним знакомы.

Пикнич, перед этим щелкавший фотоаппаратом, подходит ближе.

– Доктор Плитплов тоже нездорови, в голови, – говорит госпожа Гоко. – Наверное, мне надо телефонировати в Мунъстратуу для проверки и в ректорати, чтобы меня не вини.

Она стремительно уносится в свой кабинет.

– Петвурт, не смущайте себя, – говорит Любиёва, – эти люди сделали свою собственную ошибку и должны нести ответственность.

– Как случилась ошибка? – спрашивает Пикнич, глядя на них из-за непроницаемых черных очков.

– Это явно сотрудник органов, – шепчет Любиёва Петворту. – Они есть во всех университетах. Не говорите ему лишнего.

– У вас есть идентьяыуу? – спрашивает Пикнич. – И Плитплов, он что, ваш друг?

– Разумеется, Мунъстратуу проверило его идентьяыуу, – говорит Любиёва. – Причину ошибки ищите в другом месте.

– Вы прави, случилась ошибки, – произносит госпожа Гоко, вернувшись из кабинета, Лицо у нее белое. – Теперь я не знай, как его представляти. И потом, эти студенти с отделения

социологыии. Их английски не очень хороши. Говорите по одной фрази, я переводити. Теперь идемте в аудиториум.

– Камърадакуу, – говорит госпожа Гоко, когда студенты садятся. – Это другой профессори Петворти. Он очень знаме-нити учени, написал многи знаменити книги на разны теми и будет читать лектори «Английский языки как средстви между-народни общенн». Поприветствуйте его.

Слышится странный шум. Петворт подходит к кафедре и видит поверх нее, что студенты стучат костяшками пальцев по партам, однако что они одобряют – краткость госпожи Гоко или его появление, – не ясно. Он кладет перед собой замусоленные страницы, снимает скрепку и смотрит на аудиторию. Перед ним яруса лиц, все глаза устремлены на его плохую стрижку и маленькую голову над высокой кафедрой – лица широкие и узкие, юношеские и девичьи, смуглые и светлые, гражданские и военные. Привычная экология, мир, к которому он полностью приспособлен. В первом ряду узнаваемый набор слушателей: бледная, напряженная Любиёва, Пикнич в черных очках, как у тонтон-макута, смотрящий больше на студентов, чем на лектора, три аспирантки (у мисс Мамориан заплаканные глаза), кто-то вроде доцента, ироничный, с бородкой клинышком, полная немолодая индианка в сари, еще несколько аспиранток в вязаных кофточках и ассистент с магнитофоном, окутанный проводами. Да, это знакомая среда, все на месте, поскольку еще два возможных гостя прислали свои извинения – мистер Плитплов и, увы, блистательная, одетая в батик Катя Принцип.

Петворт смотрит на свой плохо написанный текст, плетение старых слов и начинает лекцию, которая наделала так много шума в аэропорту и, судя по всему, так мало наделает здесь. Студенты безучастно слушают о том, что в современном мире английский язык изменил свои функции, стал новым лингва франка, и наиболее частые речевые акты на нем совершают не носители, а люди, использующие его в качестве второго языка: японец в разговоре с норвежцем, индус в разговоре (вставить местный пример, сказано в тексте) со слакцем.

– Не быстри, я переводити, – говорит госпожа Гоко, трогая его за плечо.

Некоторое время они бормочут между собой: Петворт пытается объяснить, что на планете возникает новая форма языка, оторванная от исходных культурных ассоциаций, выхваченная из регионального контекста, всемирный конгломерат, который можно услышать повсюду. На нем пишут объявления и указатели, сочиняют книги от африканской многоязычной литературы до «Поминок по Финнегану». На нем объясняются политики и влюбленные, самолеты взлетают и, как правило, не сталкиваются в воздухе благодаря этому языку. За ним стоит мировая культура, тоже абстрагированная от традиционных укорененных символов: на нас надвигается новый полиязычный мир, в котором знак оторван от предмета. Это язык в новой степени изменчивости, мир после вавилонского смешения.

Студенты перешептываются или отрешенно таращатся в пустоту; госпожа Гоко берет его слова и превращает во что-то еще; лица впереди сливаются в неразличимую массу. Однако реальность берет свое, когда сзади распахивается дверь и двое опоздавших проскальзывают на задний ряд. Все остальные чужаки, но эти двое Петворту знакомы: свежий, как огурчик, в безупречном костюме, Стедимен и, с белым шарфиком на шее, в батиковом платье, Катя Принцип.

II

Дело лектора, разумеется, читать лекции; затем они и существуют. Петворт не для того проделал такой путь, через два часовых пояса, к новым небесам и новым птицам, чтобы пить бренди, посещать мавзолеи, тревожиться о семейном разладе, попадать в двусмысленные ситуации, испытывать желания и тоску, влюбляться в писательниц – он прилетел сюда, чтобы говорить. Ради этого его везли самолетом, селили в гостиницу, кормили в ресторанах; ради этого он оставил дом и страну, взял портфель и отправился в дальний путь. Пусть голова трещит от персикового коньяка, запястье ноет, а разбитая губа немного мешает говорить, пусть сердце ноет, а в душе нет сил ни на что; пусть он фраза без подлежащего, глагол без существительного и уж точно не персонаж в историческом мировом смысле – у него есть что сказать, и он это говорит. И, говоря, он сам упорядочивается, как предложение, вырастающее в абзац, из абзаца в страницу, из страницы – в сюжет, у которого, как положено, есть начало, середина и конец. Текст становится Петвортом, Петворт – текстом, и хотя его слушатели пришли на другую лекцию, другого преподавателя, это не имеет ровным счетом никакого значения.

В коридоре звенит звонок: словам и существованию приходит конец. И всё же, садясь и слушая, как госпожа Гоко заканчивает перевод, Петворт знает – и он когда-то жил.

Студенты вежливо стучат костяшками пальцев по столам и встают; Петворт вслед за госпожой Гоко выходит из аудитории. Он лезет в карман за сигаретами и чувствует, что вернулась прежняя пустота.

– Думаю, всё прошло удачни, – говорит госпожа Гоко. – Это не то, что мы ждали, но всё равно очень интересни лектори. Вы говорите прекрасни и можете видеть по лици, что студенти очень внимательни.

– Товарищ Петворт, я говорила, что мы ждем блестящего выступления, – говорит Любиёва. – По-моему, лекция замечательная.

– Теперь вы хотите заглянути в мужски туалети, – говорит госпожа Гоко, указывая на дверь с надписью «Ж». – Справьти нужди и приходите в мой кабинети, не забыли, где он? У нас пятнадцать минути, а в бутылки есть чуточки бренди.

– А-а-а-гх, – произносит голос. – Отлично, старина. Предыдущий лектор был жуткий зануда. Всех усыпил.

– Английский как снотворное, – говорит Петворт. – Вы знакомы с госпожой Гоко?

– Стедимен, – говорить Стедимен. – Куль… куль… культурный представитель британского посольства. Профессор Маркович любезно прислал мне приглашение.

– Маркович? – спрашивает Пикнич, который только что щелкнул аппаратом.

– Очень жали, – говорит госпожа Гоко, – профессор Маркович сегодня немного болей.

– Мне всё никак не удается его увидеть, – замечает Стедимен. – Надеюсь, как-нибудь…

– Очень много политически сложности, – говорит госпожа Гоко. – Если он их переживет, то, думаю, снова выздрови.

– Точно Вордворт? – спрашивает мисс Мамориан, перехватывая Петворта удвери с надписью «Ж». – Не Вулворт? Я только немного продвинулась и еще не прочла ни одной книги.