Обменные курсы - Брэдбери Малькольм Стэнли - Страница 55

Катя Принцип подается вперед и говорит с шофером; Петворт смотрит на городской пейзаж, где под солнцем идут люди в сером, и улицы проносятся мимо. Он чувствует себя оторванным от реальности, приятно похищенным, и одновременно в голову приходит одна маленькая мысль.

Это странная мысль, что он счастлив. На краткий миг он с женщиной, с белокурой, одетой в батик Катей Принцип, она красивая, интересная, веселая и заражает своим весельем. Однако есть и другое: доктор Петворт, который сидит в незнакомом городе в чужом такси и сжимает лекцию, не особо привык ощущать, что живет. С годами он становился старше, видел, как в волосах появляется седина, как портятся зубы (один даже пришлось вырвать), терял юношескую веселость, погружался в тревогу и одиночество, чувствуя всё время, что некая сердцевина, тот стержень, в котором положено быть ценностям, ветшает и рассыпается. Мир, по мере того, как Петворт лучше его узнавал, делался не реальнее, а меньше, житье – не жизнью, а пародией на нее. Люди превратились в повторения уже знакомых людей, желания – в нелепую биологическую потребность, более или менее терапевтическую тягу к разнообразию. Жена, которая когда-то была всем, обернулась зыбкой чередой присутствий и отсутствий; женщины, посещавшие его жизнь и сны в качестве потенциальных любовниц, уже не влекли с необходимой силой. Объекты воли, как зубы, пришли в упадок; стало трудно отыскивать достаточно внутренней сути, чтобы шевелиться, чувствовать, говорить. Бессодержательность, бессловесность, ощущение собственного отсутствия вошли в привычку. Однако сейчас (хотя Петворт понимает, что ведет себя неправильно, и мучается совестью из-за трех покинутых спутников, которые, наверное, беседуют о нем в одном из десятка возможных ресторанчиков, и не может объяснить себе свое поведение) он испытывает маленькое странное чувство, что наконец-то живет.

– Таксист очень смешной, – говорит Катя Принцип, предполагаемый источник всех этих чувств. – Сказал мне, что больше не любит свою жену.

Таксист, рослый и волосатый, оборачивается и кивает.

– Он увидел меня и сразу полюбил, зовет с ним выпить. Я ответила, что не могу, я с возлюбленным, ты не обижаешься, что я так сказала?

– Нет, – говорит Петворт.

– А теперь он хочет покончить с собой. Наши люди иногда такие.

Такси останавливается на тихой городской улочке, под липами; за деревьями ряд старых высоких домов с балконами. Водитель оборачивается и громко обращается к Принцип.

– Пожалуйста, вылезай, милый, – говорит она Петворту. – Я быстро, только скажу ему несколько слов.

Петворт выходит из машины и смотрит на улицу; прохожих нет, все двери закрыты.

– Ну вот, – говорит Катя Принцип, выбираясь из машины. – Кажется, я убедила его не кончать с собой. Пообещала, что выпью с ним завтра. Со мной такие истории случаются часто, уж не знаю почему. Ладно, мы немного пройдемся и будем на месте.

– Где? – спрашивает Петворт.

– Там, куда мы ехали. Мне казалось, ты хочешь кофе. Мы поехали туда, где оно есть. Место называется «моя квартира».

– А, – говорит Петворт.

– Я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты устал. Может быть, ты захочешь отдохнуть и принять душ. Я напою тебя отвратительным кофе и накормлю гадким пирогом. Ну вот, в эту дверь. Жми на кнопку, механизм ее откроет. А теперь быстро заходим, я не хочу, чтобы нас видели. Я провожу тебя тайком, Петвит.

Они входят в темное парадное, дальше – клетка лифта.

– Быстрей, сюда, – говорит Принцип. – Я покажу, как он работает, на случай, если ты захочешь прийти ко мне еще. Надеюсь, захочешь, как ты думаешь? Смотри, в эту коробочку на стене надо опустить монетку, десять буттуун. Если не сделаешь, лифт не поедет. А если сделаешь, – пуф! – вот он уже едет.

Лязгающая клетка ползет вверх, Принцип прижимается к Петворту, мимо проплывают каменные площадки с деревянными дверями.

– Вот и мой этаж, верхний, – говорит Принцип. – Повезло, никто нас не видел. Вот мой ключ, сейчас ты снова исчезнешь.

Они выходят на каменную площадку, она вставляет ключ в

замок.

– Когда дверь откроется, скорее проходи внутрь. Не надо, чтобы все всё про нас знали.

Дверь открывается; за ней прихожая, настолько тесная, что непонятно, призвана она усилить или исключить близость между людьми. Стены прижимают их друг к другу.

– Ну вот видишь, ты и здесь! – смеется Катя Принцип, почти касаясь лбом его подбородка. – Надеюсь, ты не думаешь, что это вся моя квартира? Дальше есть еще.

В такой тесноте трудно не обнять человека, к которому ты притиснут; руки Петворта оказываются у нее на талии.

– Ой, Петвит, – говорит Принцип, мягко высвобождаясь из его объятия. – Разве ты не помнишь, что я привела тебя отдыхать? Разумеется, ты наверняка устал после такой лекции. Или ты тоже хочешь быть волокитчиком, как епископ Влам?

– Ты мне нравишься, – говорит Петворт.

– Ну конечно, ты мне – тоже. Только я чуточку неуловимая. Я хочу немного с тобою поговорить. У нас столько времени, разве не замечательно? Целых полдня мы можем быть вместе. Или ты больше хочешь пойти посмотреть замок?

– Нет, я хочу быть здесь, с тобой, – отвечает Петворт.

– Что ж, очень разумно, – говорит Принцип. – Тогда пошли, я покажу тебе квартиру.

7 – ОПЕР.

І

Комнатка, в которую входит Петворт, слишком мала и тесна для человеческой жизни, однако люди ее обжили и очеловечили. Два старинных кресла стоят по бокам широкого современного дивана, элегантно встроенного в книжные полки под стеной, на которой висят три модернистские картины бурно-эротического содержания и две иконки. Остальные стены полностью заняты полками, книги разбросаны на столах – обеденном и письменном, где, кроме того, поместились телефон, пишущая машинка и россыпь листов, трепещущих от сквозняка из-за тюлевой занавески.

– Ну вот, милый, – говорит Принцип, снимая белый шарфик. – Надеюсь, ты не рассчитывал, что я приведу тебя в роскошные апартаменты. В моей стране квартирки маленькие, отопление плохое, телефоны обычно не работают, а мужчины не чинят то, что ломается. Разумеется, у вас такого нет.

– Наверное, нет, – отвечает Петворт.

– Вот как? – со смехом говорит Принцип. – Думаешь, я там не была? Разве ты не знаешь, что я как-то ездила в Лондон?

– Неужели?

– Ну конечно. Может быть, я даже видела тебя на улице и не заметила. Если так, правда грустно? У вас те же самые беды. Особенно в той гостинице, где я останавливалась. Некоторые вещи одинаковы по всему миру. Ладно, тут не очень роскошно, но, надеюсь, тебе по вкусу. Нравятся картины моих друзей? А мои чудесные старинные кресла? Представляешь, они дореволюционные. Кое-что с того времени сохранилось. А вот стол, за которым я работаю, нравится? Это мое личное место, здесь я написала все свои книги. Конечно, я пишу здесь, а потом должна вылезать из норы и нести их на продажу. Знаешь, как трудно продать книгу? Угодить всем этим людям из Союза писателей. Ценить их мудрый критицизм. Ладно, надеюсь, ты пришел не для того, чтобы меня критиковать.

– Нет, – отвечает Петворт. – Мне нравится твоя комната,

– Ну, она обставлена со вкусом, – говорит Принцип, – или, во всяком случае, я так старалась. И на какое-то время она полностью наша. Никто сюда не придет. Так что садись, включай проигрыватель, снимай ботинки. А я знаешь что сделаю? Пойду на кухню, сварю кофе и достану пирог. За этим ты пришел, и тебя надо обслужить.

Она удаляется на кухню, Петворт обходит маленькую, тесно заставленную комнату – столовую, кабинет и, очевидно, спальню, потому что под диванный валик подсунута ночная Рубашка.

– Что ты там высматриваешь? – кричит Принцип из кухни. – Надеюсь, не читаешь, что я написала? Это очень личное, пока не закончено. Ах да, конечно, ты же не знаешь нашего языка. Примерно через минутку я начну тебя учить.

– Столько книг, – говорит Петворт, разглядывая полки, гДе лежат рассыпанные тома с кириллическими названиями.