Географ глобус пропил - Иванов Алексей Викторович - Страница 36

36

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, чтобы еще кто-нибудь почувствовал это – смысл реки… «Бэшники» так душу мне разбередили своими сборами, что у меня про Ледяную даже стих сам собою сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше по Ледяной шел сплав на барках, везли с горных заводов всякую продукцию… И вот этот стих – как бы песня сплавщиков…

– Да вы не объясняйте, вы читайте, я пойму…

Служкин глубоко вздохнул, огляделся по сторонам и начал:

Дальний путь. Серый дождь над росстанью.Как-нибудь беды перемелются.Ледяной створами и верстамиУспокой душу мою грешницу.Здесь Ермак с Каменного ПоясаВел ватаг удалую вольницу.Будет прок – Господу помолимся.Эй, браток, ты возьми с собою нас.Черный плес. Черти закемарили.Вешних слез белые промоиныНа бойцах, что встают из тальника,Подлецов кровушкой напоены.Плыли здесь струги да коломенки.Старый бес тешил душу чертову.Что же вы, судьи да законники,Нас, живых, записали в мертвые?О скалу бились барки вдребезги.Шли ко дну, не расставшись с веслами.Но, сбежав из постылой крепости,Вновь на сплав мы выходим веснами.Под веслом омуты качаются.Понесло – да братва все выдюжит.Ничего в мире не кончается.Проживем: вымочит – так высушит.Ветхий храм на угоре ветреном…Рваный шрам на валунной пристани…И погост небо предрассветноеПалых звезд осыпает искрами.В города уезжать не хочется.Навсегда распрощаться – просто ли?Нам с тобой дарят одиночествоЛедяной голубые росстани.

Маша задумчиво глядела себе под ноги.

– Что такое – росстани? – наконец спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, где дороги расстаются.

– Я не знала, что вы и серьезные стихи пишете.

– Я не пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему же не пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, писать – это грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – не донесешь Христу. Поэтому какой бы великой ни была литература, она всегда только учила, но никогда не воспитывала. В отличие от жизни. Можешь преподнести эту мысль Розе Борисовне.

– А при чем тут она? – словно бы даже обиделась Маша.

– Как при чем? Она же у вас литературу ведет.

– А-а…

Служкин и Маша подошли к старой сосне у самого обрыва.

– А вот теперь посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди и ветер вынесли почву из-под сосны, и она стояла, приподнявшись на мощных, узловатых корнях. Одни корни вертикально ввинчивались в землю, а другие, извиваясь, как змеиные волосы Горгоны, веером торчали в пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь на корточки, чтобы разглядеть получше. – Это и есть ваша сосна на цыпочках? А я столько раз была там, внизу, на пляже, и никогда не замечала!…

Служкин подошел к сосне и похлопал ее по стволу.

– Давай обойдем ее с той стороны? – предложил он.

Маша поднялась, подошла к нему и заглянула вниз.

– А не опасно? – наивно спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но ты делай, как я.

Он обнял сосну, прижался к ней грудью и животом и по корням засеменил вокруг ствола. Маша засмеялась, тоже обняла ствол и смело стала переступать по корням вслед за Служкиным, глядя в обрыв через плечо.

Служкин остановился на полпути, и Маша, дойдя до него, тоже замерла. Они стояли над пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, и Маша обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, как сосна чуть поскрипывает, и высоко над головами плавно покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Маша упрямо смотрела куда-то вниз, куда-то вдаль по ледяной Каме. На висках ее и на розовых от мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Виктор Сергеевич, – негромко сказала Маша, – мы с вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта в детском садике устраивали утренник в честь Восьмого марта. Служкин пришел один – Надя не смогла.

Небольшой зал на втором этаже садика был уже заполнен бабками и мамами в шубах. Поскольку мест не хватало, воспитательница отправила Служкина, как единственного пришедшего на утренник папу, за скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, как пожарная лестница, – и поставил ее так, чтобы отсечь ею зрительскую часть зала. Он первым уселся на эту скамейку и оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки среди тех, кому не досталось места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась через плотно заставленные ряды и села рядом со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, с прошедшим днем рождения.

– Ты даже помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому же все записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская на плечи шаль.

– Да так себе. Как обычно. Горе со щами, счастье с прыщами.

– Ты уж расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно если учесть, что нечего. Вроде ерунда одна, а вроде и лопатой не перекидаешь. Ногу вот сломал.

– Поэтому тебя долго не было видно, да? Я хотела у Нади спросить, да постеснялась, больно она у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя в зал табунок детишек и выстраивая их. – И дорогой папа, – добавила она, посмотрев на Служкина.

Женщины в зале дружно засмеялись.

– Это мой папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши дети приготовили вам выступление и подарки!

– Й-и!… – за пианино взвизгнула, как лошадь, музруководительница так, что Служкин вздрогнул, и ударила по клавишам.

Детишки и воспитательница нестройно запели. Точнее, сперва запела воспитательница, потом начали неуверенно подключаться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, только в углу какая-то бабка бубнила: «Раньше молоко было двадцать семь копеек, булка белая – восемнадцать, булка черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети хором старательно читали стихи, громче всех с выражением орала воспитательница. Потом стихи стали читать поодиночке: кто звонко тараторил, кто невразумительно мычал. Воспитательница шепотом на весь зал подсказывала слова забывчивым. Андрюша рассказал свое четверостишие глядя в пол, почти беззвучно. Лена виновато пожаловалась Служкину:

– Он дома хорошо читал, а на людях стесняется…

Тата тоже едва слышно тоненько прочла:

Весенний праздник радостный пришел сегодня к нам,И ярко светит солнышко для наших добрых мам.

В стихах также упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» и прочее, что выдавало детсадовскую самопальность этих опусов.

– Значит, Витя, ты не знаешь про двенадцатое число? – тихо спросила Лена.

– А что было двенадцатого? Драка или революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин долго молчал, глядя, как смешно танцуют дети под барабанные аккорды изношенного пианино – парами, с приседаниями, уперев руки в бока.

– Нет, я не знал, – сказал Служкин. – Я вообще ее после школы не видел… Чем она занималась на пенсии?…