Тайга слезам не верит - Буровский Андрей Михайлович - Страница 104

На земле сырой, да,

Сидели три сфероида,

Ой да,

Ехал конный строй…

Ехал конный строй, да,

Видять: три сфероида,

Ой да,

На земле сырой.

Есаул лихой, да,

С мордой Мейерхольда,

Ой да,

Говорить: «Постой…»

Говорить: «Постой, да,

Окружай сфероида»,

Ой да,

Есаул лихой…

Сняли первый слой, да,

С первого сфероида,

Ой да,

А за ним второй…

А за ним второй, да.

Видять гуманоида,

Ой да,

С крупной головой.

Смотрить конный строй, да,

А у гуманоида,

Ой да,

Хоть лягай, хоть стой…

Хоть лягай, хоть стой, да,

Морда Мейерхольда,

Ой да,

Прям хоть в конный строй.

Сняли первый слой, да,

Со второго сфероида…

Часа через полтора Валера Латов вынужден был расстегнуть штаны, потому что выпил два ведерных чайника чаю и пел уже про двадцать третий сфероид.

Саша Маралов не выдержал:

— Дядь Валера…

— Что тебе, мальчик? — спросил Латов с крайне суровым видом, подобающим казачьему полковнику.

— А сколько их всего? А, дядь Валера?

— Кого это «его»? Кого сколько, мальчик? Не мешай!

— Ну их сколько… Которые в степи? Сфероидов?

— А, сфероидов! Да какая же разница, сколько?! Так вот едешь и поешь, пока степь вся не кончится.

Какое-то время Саша переваривал информацию, и явно был готов продолжить сбор полезных сведений, но тут им помешали кардинально. Сначала, визжа тормозами, у ворот остановились три машины. Раздался властный, уверенный стук, кто-то несколько раз ударил рукой по воротам.

— Откроем, Валера?

— А мы тут при чем? Вон хозяин… Мальчик, чем про сфероиды спрашивать, лучше открой, это к тебе пришли.

— Почему ко мне?

— А в чей дом ломятся? Вот и иди открывай.

И в дом, вслед за маленьким Сашей Мараловым, ввалились сразу три гэбульника. И, к чести их, начали с громкого «здравствуйте!».

— Здравствуйте, коли не шутите. А орать нечего — люди устали и спят.

Эту не очень вежливую фразу произнес Валера Латов. Михалыч на приветствие не ответил решительно ничего, а после сказанного Латовым что-то промычал с одобрительным видом.

— Не вы хозяин дома?

— Нет.

— Можно видеть хозяина?

— Нельзя. Хозяин спит.

— Мы по очень важному делу.

— Завтра нам вставать в шесть часов, я никого будить не буду.

— А Владимира Николаевича можно видеть?

— Владимир тоже спит, ему тоже вставать в шесть утра.

— Видите ли… Мы могли бы обменяться информацией, вам тоже было бы полезно.

— Не думаю… У вас нет никакой информации, вы и в пещере-то не были.

— Информация бывает и о людях.

— Что Акакий у меня третьего дни с бабой переспал? А и пускай, — лицо Валеры Латова опять стало тусклым и глупым. — Или мне расскажете, что он, — Валера ткнул куда-то в сторону Михалыча, — старый белогвардеец? Так ведь это же хорошо. В НТС пошел зря, к масонам проклятым пошел… А так — все верно, правильный человек. Или мне расскажете, что я коньяка много пью? Так це я и сам трохи знаю…

И огромная физиономия Латова приобрела такое добродушное и вместе с тем такое глупое выражение, что будь гости посообразительнее, они тут же задали бы стрекача. Но умственные способности явно не входили в те критерии, по которым отбирали «гостей».

— Совесть гражданская у вас есть? И деды у вас коммунистами были. Вы же должны нам помогать!

— Ага… Один дед у меня, который коммунист… Он уже вам помогал, ага… Бабка потом цею справочку… Цею бумажку подтирную! — взревел вдруг Валера, и его лицо, шея, грудь в вырезе рубахи приобрели вдруг ярко-красный, с влажным отблеском оттенок, а глаза раскрылись широко, и, как с перепугу показалось Саше Маралову, изрыгнули две извилистые молнии. И тут же лицо опять стало добродушно-туповатым, а речь — простонародно-примитивной.

— Так вот бабка-то справку когда у ваших получала, одного просила… Чтоб ей сказали, где кости мужа в яму свалены. «Не знаем сами», — говорят. «Ну хоть скажите, в какую сторону кланяться, когда мужа буду поминать». — «И того не знаем, говорят, все архивы, говорят, пожжены. Чтоб и через тыщу лет никто, чтобы не дознався…» Так что вот… Помогу я вам, паны добродию, а сам и сгину… Ни, я вас боюся.

— А второй дед? — быстро спросил Михалыч, так и не поднимая головы.

— А что второй? Вот паны… Гости наши дорогие, они мне того деда не простят. Тот дед жидам и коммунистам башки рубил… Потом когда лихо пришло, тихо сидел себе, на хуторе. Но вот что характерно, панове: дожил дед почти до наших дней, когда от деда-коммуниста уже и памяти-то не осталось. До ста лет дожил, и все про советскую власть говорил, как этому, — опять тычок в сторону Михалыча, — как этому ни то что не сказать — а даже и не додуматься. Куда им, городским да петербургским! Вот дед, как увидит морду бритую, скобленую — сразу же крестился и плевался. А уж матюкался! Страшно вспомнить…

— Второго деда вам партия давно простила… — вякнул было один из «гостей».

— А хиба ж я первого вам простыл? — простонародный акцент в речах Валеры стал несравненно заметнее. — Жаль, конечно, дурака, сам виноват. Не будь мне он дед, я так бы и сказал: кошка скребет на свой хребет. Ежели бы он вам по дурости не помогал… Ежели бы оба мои деда, как один — увидят жида, и сразу резать! Увидят красножопого — и сразу потрошить его, заразу!

Валера опять рявкнул разъяренным медведем, и усы у него встали дыбом, как бивни кабана-секача. И закончил:

— Так, может, и сейчас Дон был бы совсем не таким…

— Ладно, Валерий Константинович… Давайте отложим политические дебаты… Нам нужен такой Владимир Николаевич Стекляшкин. Благоволите нам его привести.

— Хиба ж вы, панове, мне начальство? А так думал, по моему скудному уму, что мне один только Гусь и начальник…

— Ну тогда…

Впрочем, гэбульник сделал только один шаг в сторону спальных комнат, и остановился, натолкнувшись на внимательный, совсем не глупый взгляд Валеры. Привстав, главказак словно целился в начавшего движение, оценивал — как ему бросить свою многопудовую тушу.

— По-хорошему… Стойте, панове, где стоите… — вполголоса кинул Валера, и две группы людей нехорошо, подтянуто замерли на месте. Саша Маралов — умный все же мальчик! — отодвинулся; Михалыч с гадостной улыбкой пробовал, острый ли нож.

— Об чем крик, Валерий Константинович? Разобраться надо с этими, что ли? — тихий голос из глубин дома действовал поневоле умиротворяюще. Белая фигура Акакия Акакиевича в дверях застыла, покачиваясь со сна.

— Из «Конторы Глубокого Бурения» они, люби и жалуй… по заслугам, — познакомил Латов, и Акакий Акакиевич понимающе кивнул начальнику.

— А, из «Конторы Бурения…» Слыхали, слыхали. Сегодня шли через деревню, нам рассказали. Много шпионов выловили, ребята?

— Мы… Информацию… — только и нашелся что сказать Васена. — Мы к вам по хорошему, а вы!..

— Мужики, вы бы топали к себе, а?! Вы тут и так столько наворотили, что страшно сказать.

— Знаете что! Не разводите тут демагогию! Вы!.. Вы как смеете!

— Рудник-то ваш, ребята, тут слов нет. Мало вам этого факта? По-хорошему говорю — валите вы по холодку. Завтра тут журналисты приедут, в том числе и иностранные, предупреждаю по-хорошему.

— Журналистов?! Иностранных?! — взвыл Васена, и Коля с Вовой напряглись и подобрались. — Вот кого сюда Гусь нам привел, в нашу тихую Сибирь! Родину позорить?!

— Да чем вы хуже журналистов-то?!

— Мы хоть не врем! Не то что эти…

— Не врете?! Вот вы на образа не покрестились… Так скажете, неверующие?