Тайга слезам не верит - Буровский Андрей Михайлович - Страница 86

— Паша… Может быть, ты пройдешь немного вперед?

— Пройду, конечно… И давай я зайду за поворот, ладно? И там подожду.

— Спасибо, Пашка.

Надо бы действовать как можно быстрее, это само собой… Но страшно. Очень страшно. Вот зашуршала прорезиненная ткань… И Ирина резко обернулась, облившись липким отвратительным потом — как будто кто-то вкрадчиво скользнул вдоль стены, встал за ее левым плечом. Девочка едва сдержала крик, замерла на несколько мгновений в дурацкой позе, придерживая рукой спущенные штаны. И села, наконец, почти прижимаясь спиной к стене пещеры, беспрестанно поводя головой, чтобы коридор в обе стороны был все время освещен фонарем.

Ничего не было заметно. Никто не появился и даже вроде бы не чувствовался поблизости. Пятно света от фонаря Павла было прекрасно видно в конце коридора. Ирину даже стало клонить в сон от того, что она посидела на корточках, отвлеклась от происходящего.

И вот тут неясный страх превратился в нечто почти материальное, осязаемое. Настолько, что Ирина опять вжалась спиной в стену, судорожно обернувшись назад: вдруг там, сзади, есть еще один такой же… Такой же, какой стоит здесь, в конце коридора, как раз между ею и Павлом. Правда, Ирина не знала, и «какой» стоит между Пашей и ею. Он, стоящий, только смутно угадывался — как раз там, где луч света почти рассеивался, и в сумраке бродили тени от каждого выступа и каждой неровной рельефности стен. Вроде бы Ирина замечала движение в луче фонаря, что-то мелькало, перемещалось, заслоняло свет… Девочка была убеждена, что кто-то тут появился («Надо его ждать, и он придет…» — невольно мелькнуло дурацкое). Но поручиться, что кого-то видит, Ирина все же не смогла бы.

— Паша… Паша, тут кто-то есть…

Деликатный Павел не слушал, неподвижно стоял далеко.

— Паша!!! Пашенька!

— Что там?!

— Паша… Тут кто-то стоит между нами…

Молчание. Павел, наверное, оценивал информацию.

— Далеко?

— Нет… От меня — шагов двадцать…

— Он какой? — помолчав, уточнил Пашка.

— Не знаю… Знаю только, что стоит.

— Гм… Гм…

Решившись, Павел шагнул в коридор, и не только светил лучом с каски, парень направил в коридор еще и луч мощного запасного фонаря. До конца своих дней Павел не мог сказать точно: видел он что-то или все-таки галлюцинировал.

Потому что в луче света возникло то, чего не может быть, и возникло только на какое-то исчезающе короткое мгновение, долю секунды. Нечто белое, приземистое, почти кубическое, со странной вытянутой головой животного, с буграми мышц под белой шкурой. Лица и глаз Павел не увидел или просто не успел заметить.

— Павел, тут кто-то был?!

— Не знаю… Точно не могу сказать. Скорей иди сюда.

— Ой, иду, Пашенька…

Сердце у Ирины колотилось, страшно хотелось к Паше, к сильному, к знающему, под защиту… Напугать женщину — отличный способ показать ей самой, чего стоят все идеалы феминизма и прочих сумасшедших измышлений.

Коридор изгибался, за переломом становился шире и удобнее, без завалов огромных камней. В одном месте от него отходил боковой ход, и там, в свете фонарей, перед детьми предстал уже знакомый нам ярко-красный камень — то ли фаллос, то ли сабля.

Нельзя сказать, что Ирина не напряглась при виде сидящих покойников, но и отнеслась она к трупам все-таки совершенно по-другому. Привыкала? Да, и привыкала тоже. Трупы были частью пещеры, ее атрибутом. Ирина свыкалась с пещерой. Но было еще и другое: где-то подспудно билась мысль о единстве судьбы — ее с Павлом и этих, оставшихся здесь.

Хотя как будто вот именно этих, может быть, принесли сюда и посадили. Или они сами пришли, чтобы умереть именно в этом гроте. Ведь никак не могли принести похоронить сюда вот этого, сидящего с краю, в черном бушлате, с лицом пожилого русского мужика.

Ирина прошла вдоль сидящей шеренги покойников, с особенным вниманием вглядывалась в лица, рассматривала одежду, шапки, кожаные круглые бубны. Ирина знала, что это — шаманские бубны, и поняла, что хоронили здесь людей не всяких. А если они сами приходили умирать, то не случайно.

Редко-редко, через равные промежутки, падала капля, прямо на самое острие странного красного камня. Ирине хотелось сесть… если не возле трупов, то с другой стороны, сидеть и думать, думать, думать… О вечности, о об этих людях здесь, о самой себе, о пещере, о других местах, которых уже не увидит. В девятом классе можно было поехать во Львов на две недели, надо было только доплатить, и не такую громадную сумму. «Успеет!» — бросила тогда мама, папа был другого мнения, но как всегда, промолчал. А теперь Ирина никогда не попадет во Львов. Она никогда не успеет. Но и об этом думалось как-то спокойно, в такт редко капающей воды. Хотелось покоя, тишины, неторопливого думания о вечном. То ли Ирина устала так, что не было сил на другое, то ли начала действовать пещера с красным камнем — ведь в других местах такого не было.

А Павел маялся уже, стремился действовать.

— Ну что, пошли дальше?

— Куда, Паша?!

— А какой смысл сидеть? Пойдем — может быть, еще куда-нибудь и выйдем.

— Ну пошли.

Перед глазами Ирины ясно стояли покойники. А может, они тоже, как они, куда-то шли, надеялись выйти в знакомые места и на поверхность, кружили, пока были силы? А потом сели и сидели долго, очень долго — несколько десятилетий, а может быть, даже веков. Впрочем, что об этом думать? Все придет само, и уже скоро.

Павел двинулся уже к узкому ходу из зала с красным камнем-фаллосом, когда дети оба почти сразу, независимо друг от друга, уловили звук легких, словно летящих шагов из главного коридора. Опять пещерные галлюцинации…

Но он повторялся, нарастал, он был слышен уже хорошо — звук приближающихся шагов. Мягкие тяжелые шаги кого-то большого и сильного, шедшего по коридору без света (а значит, «своего» в пещере). Вместе с шагами слышался какой-то непонятный, совершенно необъяснимый шорох. И настал момент, когда дети окончательно поняли — им вовсе не чудятся эти мягкие тяжелые шаги. Кто-то стоял за выступом скалы, в пространстве основного коридора, всего в нескольких метрах, но недосягаемый для света. Кто-то переменил ногу, вздохнул, и опять раздался тот же шорох.

Чисто инстинктивно Ирина прижалась к парню. Так же инстинктивно Павел проверил, как выходит нож из ножен, и помешает ли ему Ирина, если что-то сейчас начнется.

С минуту была тишина. И дети, и существо за поворотом хранили полное молчание. А потом прозвучал резоннейший, но дико звучащий вопрос:

— Ну и что вы тут делаете, а?!

Звучал мужской, слегка трескучий голос, и трудно описать впечатление, произведенное словами существа.

— Ты кто?! — только и нашел что крикнуть Павел.

Сопение. Существо переминалось с ноги на ногу (вроде бы стоит вертикально — делал выводы Павел).

— Отец Андрей меня зовут. А вы кто? И откуда?

— Мы люди… А ты чей отец?

Опять шелест чего-то о камень, громкий вздох.

— Священник я. Всем христианам отец. Погасили бы свет, и я выйду.

Ага! Существо показало свою принадлежность пещере! Оно часть пещеры, и ему не нужен свет!

— Не подходи! А то перекрещу! — Ирина наконец-то нашла применение кресту, висевшему на шее до сих пор безо всякого видимого смысла: зажала его в кулаке, махала в сторону создания в коридоре.

В основном коридоре сопели, переминались с ноги на ногу, шелестели.

— Вот дурные, — бормотали там. — Нечистой боитесь, ребята? Так чего в пещеру лезли, раз боитесь?! Ясное дело, здесь нечистая и водится, самое ей в этих краях место…

— «А чего нас бояться!» — вспомнила Ирина конец анекдота, и так он был к месту, что невольно дети заулыбались.

— Бояться надо не меня, честной образ креста Господня на себе носящего, — веско донеслось из-за стены, — я тут к свету глаза приучаю, а они уже невесть что и подумали!

Теми же мягкими шагами из-за скалы выдвинулось вертикальное, и дети опять нервно вздрогнули, Ирина прижалась к Павлу, схватилась руками за его руку.