Опрокинутый купол - Буянов Николай - Страница 84

Услышав имя предателя, князь Олег потемнел и без того черным лицом.

– Нет, – прошептал он, чувствуя, что теряет сознание.

Елань смотрела на него сухими невидящими глазами, в зрачках которых полыхало пламя.

– Ты предал меня, – сказала она. – Ты предал нас всех…

Белозерский князь беспомощно огляделся. Он, с таким трудом пробившийся к обреченному городу сквозь вражеские заслоны, израненный, потерявший в битве почти всю дружину, стоял сейчас перед стеной, которая была пострашнее всех прежних, которую он не в силах был преодолеть.

– Да, – хрипло проговорил он. – Мне хотелось попасть в мир Древних. Мне хотелось могущества и власти, но только до тех пор, пока я не увидел тебя впервые.

(Она лежала в санях, укрытая шубой, ее прекрасное лицо было бледно, и пышные светлые волосы выбились из-под княжеской кики и растрепались… Он никогда раньше не встречал женщины прекраснее. И, пожалуй, никогда не верил в ту любовь, что способна свести с ума – единожды и на всю жизнь. То есть, конечно, верил: его отец, Йаланд Вепрь, встретил когда-то на лесной тропинке дочь мерянского старосты и никогда больше даже не взглянул на другую… Однако такая любовь казалась недоступной простому смертному, только лишь героям, достойным легенд. Каким был его отец.)

Я докажу вам, – хрипло проговорил князь, тяжело опираясь на меч…

Двери собора внезапно отворились. Воевода Epeмей Глебович уже не мог стоять на ногах от многочисленных ран – его хватило только на то, чтобы дойти сюда и рухнуть на пороге, сказав:

– Татары… скоро будут здесь. Запирайте засов!

– Матушка! – взвизгнул Мишенька.

Воевода улыбнулся сквозь боль.

– Ну, ну. Ты же воин. Воин не должен бояться.

Засов накинуть едва успели. Снаружи кричали на непонятном чужом языке, сквозь высокие стрельчатые окна были видны багровые отсветы и доносился острый запах дыма. Город пожирал огонь.

С пологого холма на берегу замерзшего озера Бату-хан наблюдал за штурмом. Отблески пожара переливались на золотой сбруе его коня. Слева от него неподвижной горой высился темник Бурундай. Внизу, прямо на подтаявшем снегу, сидел пленник, показавший дорогу к Житневу.

– Я теряю людей, – яростно проговорил хан и обратился к русичу: – Ты, собака, уверял меня, что стоит мне подойти к стенам, твой коназ сам вынесет ключи от города!

Лицо предателя перекосилось от страха.

– Я… Я не говорил ничего подобного, светлейший! Плеть тонко свистнула в воздухе. Пленник коротко взвыл и опрокинулся на спину, закрывая руками голову. Вороной жеребец хана нервно перебирал ногами. Он так же, как и его хозяин, не желал ждать.

– Смотри, солнцеподобный, – торжествующе закричал Бурундай. – Мои воины подожгли город с двух сторон!

Батый скривил губы.

– Твои воины, как всегда, опаздывают. Это сами уруссы подожгли свою крепость, чтобы она не досталась мне… Что это за большой дом на холме?

– Этот дом называется «собор», светлейший. Там живут русские шаманы. И его все еще обороняют, – желчно заметил Субудай-багатур.

Хан повернулся к Бурундаю:

– К тому времени, как солнце войдет в зенит, на месте этого собора должно быть ровное место. Иначе ты и все твои люди отправятся под лед. Ты понял?

– Внимание и повиновение, – проговорил темник, низко склоняясь к гриве коня.

Гриша Соболек, бывший личный слуга и телохранитель князя Олега, испуганно отполз подальше, чтобы не попасть под копыта. Конь Бурундая ринулся с места в галоп, туда, где ханские нукеры били тараном в двери храма святых Бориса и Глеба. Бурундай как никто другой знал: светлейший не шутил. И солнце уже стояло почти над самой головой…

А там, на перегороженных баррикадами улицах, еще держались защитники. Татар встречали копья и тяжелые ладожские мечи. Летели в упор последние стрелы. Мостовые загромождались трупами, и разъяренные запахом крови кочевники, спотыкаясь, карабкались на преграды и падали – кто затем, чтобы тут же подняться и продолжать рваться вперед, кто – навсегда, до Страшного суда… Нукеры упорно расчищали путь для следовавшего за ними Бату-хана и его свиты. Они торопились.

Молодой безусый дружинник с перебитой рукой, пробившийся в город вместе с князем Олегом, припал к узкой дверной щели, наблюдая за подступающими татарами. Тех уже ничто не смогло сдержать: пока на одной улице сооружался заслон, они просачивались в десятке других мест и со звериным воем набрасывались на спины русским ратникам. Кое-где возле порогов пылающих домов еще гремела сталь и слышались крики дерущихся.

– Они близко, – сказал дружинник, морщась от боли в раненом плече.

Княгиня Елань отыскала глазами Некраса.

– Подойди, – сказала она. – Слушай меня. Ты должен уйти через задние двери и выбраться из города. Беги в Кидекшский монастырь, к отцу Феодосию. Расскажешь ему все, что видел здесь…

– Нет! – выкрикнул юноша. И с мольбой добавил: – Не бесчести меня, госпожа. Я ведь на огне клялся служить тебе…

– Ты служил хорошо, – тихо ответила она. – Лучше многих. Теперь ты должен выполнить мой последний наказ…

– Молю, госпожа!

– Иди, – непреклонно сказала Елань. – Поторопи Феодосия, пусть соберет монахов, спрячет церковные книги и ценности и уходит в леса.

Ворота трещали.

– Пришло время, – сказала нянюшка Влада. – Ты должна открыть тоннель.

– Да, Хранительница, – одними губами отозвалась княгиня Елань.

Сердце готово было выскочить из груди. Ей понадобилось некоторое время, чтобы утихомирить его: процесс открытия Перехода требовал большого сосредоточения и ясности ума.

Она приказала себе отрешиться от всего. Едкий дым просачивался сквозь щели, заунывные вопли осаждающих были слышны совсем близко, двери трещали жалобно, будто наделенные душой… Елани уже не было здесь, в этом мире. Сознание померкло на миг, потом завертелось в разноцветном вихре, звезды и целые галактики проносились мимо, сливаясь в белесые полосы на темном фоне, вытягиваясь и превращаясь в длинный коридор. Он постепенно погружался во мрак, но где-то очень далеко, на пределе видимости, светилась маленькая яркая точка, словно символ надежды…

Она шла к ней, ступая по звездам, в невесомой тишине, и скоро точка выросла, превратившись в Шар. Он узнал ее: внешне это выразилось в том, что он заколыхался, меняя очертания, внутри него возникли откуда-то белые клочки тумана, сквозь которые Елань разглядела собственное лицо.

– Здравствуй, – прошептала она, протягивая к нему руки.

– И ты здравствуй, Хранительница, – услышала она в ответ.

Они уходили сквозь маленькую неприметную дверь позади алтаря, в левом приделе. Некоторые шли уверенно, но многие пятились – страх перед неизвестностью пересиливал даже страх неминуемой смерти в осажденном городе. И тогда какие-то странные существа (люди-ангелы) в ниспадающих одеждах мягко брали их за руки и вели за собой.

В ворота бил таран.

Елань подошла к князю Олегу. Глаза ее были пусты: Переход дался ей нелегко.

– Иди, – сказала она. – Ты хотел увидеть Шар. Он там.

Он покачал головой. Почему-то князь был одет не так, как секунду назад. Исчезли порванная кольчуга и панцирь, боевые рукавицы, червленая рубаха и сафьяновые сапоги с узором, которые Елань так и не сняла с него в первую брачную ночь, по древнему обычаю. Уже последние, отрешенно оглядываясь, исчезли за дверью, в сияющем облаке, лишь нянюшка Влада стояла снаружи, держа за руку юного княжича.

– Пойдем, маменька, – дрожаще проговорил Мишенька.

Ее душа разрывалась. Она присела на корточки и прижала к себе сына – крепко, изо всех сил, спрятав лицо.

– Иди с нянюшкой. Я… Я скоро догоню вас. Не медлите.

– Хранительница, – негромко проговорила Влада.

– Идите, – твердо сказала княгиня. – Я приказываю.

Она не знала, был ли на самом деле виновен князь Олег. И не ей это было решать. Все свершилось без нее, само собой.

– Ты почему здесь? – хрипло спросил князь, не оборачиваясь.

– Будто сам не ведаешь, – спокойно отозвалась она и встала рядом, подхватив оброненный кем-то меч.