Много дней впереди - Белянинов Алексей Семенович - Страница 22

— Надо ехать, чтобы скорей до Хара-Сайялыка добраться. — Это кто-то незнакомый сказал, должно быть, шофёр.

Было слышно, как коротко хлопнула дверца кабины. Протяжно заскрипел борт — это дядя Федя полез в кузов.

Я сжался и дыхание затаил; я очень боялся: вдруг он возьмёт доху!.. Или ту, которой я укрыт, или ту, которой Кристеп. И тогда всё пропало!

Но нет, обошлось…

Мотор заурчал.

Я боком почувствовал первый толчок. Машина тронулась, она с места взяла большую скорость.

— Едем, едем, едем, — шептал я сам себе. — Едем за тобой и найдём…

Пока машина шла по накатанной дороге, лежать было действительно хорошо — тепло и мягко. Но потом началось! Толчок за толчком, и ухватиться, главное, не за что, чтобы держаться. Так все бока отобьёшь, пока доедешь… Но я терпел, ни разу не охнул. Правильно, шофёр, гони. Скорей приедем, скорей и поиски начнём. Ну куда, куда она могла деваться?! Ну что могло с ней случиться?!

Машина внезапно остановилась.

Я ещё ничего не успел понять: кто-то рывком сдёрнул с меня доху.

— Вылезай кто там есть! — сказал дядя Федя — он на коленях стоял возле меня. — То-то я смотрю: доха копошится, как живая… Э-э, вас ещё и двое!

— Это Кристеп со мной, — сказал я.

— Я вижу… Ты сын охотника Гермогенова, Спиридона Иннокентьевича, я не ошибаюсь?

— Спиридон Иннокентьевич — мой отец, — сказал Кристеп.

Вот так дела!.. А мне казалось, я лежу неподвижно!

Я ничего не говорил, а у Кристепа и вовсе испуганный был вид. Он даже не вылезал из-под своей дохи. Голова его в лисьей шапке торчала наружу, и он был похож на какого-то невиданного зверя — весь чёрный, а голова рыжая. В другое время я бы захохотал и стал бы дразнить его…

Главный врач заглядывал в кузов с одной подножки, шофёр — с другой.

— Что ты с ними поделаешь?.. — проворчал старик. — Не возвращаться же из-за них в Ыйылы? Придётся позвонить из Хара-Сайялыка, чтобы там не беспокоились…

— А не надо звонить, — сказал я. — И никто там не беспокоится. Сейчас все уже знают, что мы с вами уехали.

— Время… — сказал шофёр.

— Да, время, — сказал Пётр Тихонович. — Фёдор Григорьевич, давайте обоих сюда, а я переберусь к вам в кузов.

— Дядя Федя, — попросил я, — мы в кабину не хотим. Верно, Кристеп? Мы лучше с вами… А вы… вы не сердитесь на меня…

— Я не сержусь, Женя, — сказал он совсем тихо и очень грустно и обратился к старику: — Не хотят они, Пётр Тихонович, меняться местами. Садитесь… А я их здесь хорошенько устрою, ничего…

Он расстелил две длинные и широкие дохи возле самой кабины. И так закутал меня и Кристепа — каждого по отдельности, — что одни только носы торчали да глаза блестели. Кристеп был похож на большой тюк. И я, наверно, тоже, если со стороны посмотреть.

Дядя Федя ещё подоткнул нам полы под ноги и постучал по крыше кабины.

Машина снова помчалась.

— Едем дальше?..

И Кристеп отозвался:

— Однако, едем!

Мы ехали!..

Дорога была как узкая полоска между деревьями, и эта полоска убегала назад. Словно кто-то разматывал длинный-длинный, бесконечный бинт. Да, тайга сжимала с обеих сторон дорогу. Деревья были тихие, какие-то сонные. Сосны протягивали к машине белые мохнатые лапы. Лиственницы стояли голые. Их чёрные ветки прочёркивали пасмурный день, как если бы в альбоме с серой бумагой нарисовать их остро заточенным карандашом и давить сильно.

На полном ходу разговаривать было трудно: ветер вырывал слова изо рта, разбрасывал их далеко по сторонам. Я уткнулся подбородком в воротник и молчал. И Кристеп молчал.

Машина резко сбавила ход, нас качнуло вправо и прижало к бочке с бензином… Что это шофёр?.. Не знает, как мы торопимся в Хара-Сайялык?

Дядя Федя — он сидел передо мной — встал со своего места посмотреть, что такое случилось, почему медленно едем. И мы с Кристепом кое-как выпутались из дох, поднялись на ноги, ухватились за крышу кабины, чтобы не упасть.

И вот что мы увидали…

По дороге впереди нас бежала какая-то женщина. Полы дохи она поддерживала руками. И перед нею шагах в двадцати неторопливо трусила косматая вороная лошадка, запряжённая в пустые сани. Как только женщина начинала бежать быстрей, чтобы догнать, и лошадка встряхивала длинной гривой и прибавляла ходу. Хитрая… Расстояние между ними не уменьшалось.

Так бы и мы тащились неизвестно сколько. Дорога-то узкая, обогнать сани невозможно! Если попробовать с дороги свернуть в сторону, там глубокий снег: засядешь и даже вездеход оттуда не выберется.

Хорошо ещё, с этой женщиной была собака, коренастая серая лайка, уши торчком, хвост крючком… Лайка, видимо, сначала не поняла, в чём дело, что такое случилось. Думала, так и надо… Но потом… потом как кинется вперёд, обогнала сани, увязая в снегу по брюхо, и запрыгала перед непослушной лошадью. Морда кверху и лает грозно: ты это что делаешь, я вот тебе сейчас!

Лошадь помотала башкой, помотала и встала на дороге. Её хозяйка нагнала сани, плюхнулась на сено, как мешок упал, — устала, должно быть, бежать. Она подобрала вожжи и съехала в снег, уступая нам проезжую дорогу.

Машина тут же прибавила скорость. Сани остались позади, исчезли за поворотом. Кристеп помахал женщине рукой, но она не видела и не помахала в ответ. Или так устала, что сил у неё не было руку поднять.

— Долго нам ещё? — спросил я, когда дядя Федя снова укутывал меня в доху.

— До Хара-Сайялыка осталось километров восемнадцать, больше не будет, — ответил он. — Сорок минут езды, тут дальше дорога пойдёт хорошая.

Значит, скоро!

Раньше я всегда любил дорогу, любил смотреть в окно: где едешь, как всё меняется вокруг, запоминать разные места… И всегда бывало жалко, когда дорога кончалась, когда приезжали на место. А сейчас ничто не интересовало. Лишь бы скорей начинались поиски!.. И сидеть мне казалось очень неудобно, и мех на дохе возле лица стал мокрым от дыхания; слипшиеся мелкие волоски противно лезли в рот, щекотали подбородок, щёки и нос…

Мы сидели спиной к морозному ветру, который бил навстречу изо всех сил, обжигал лицо, если смотреть вперёд. Поэтому и не сразу мы заметили, как тайга раздвинулась, как показался небольшой посёлок. Узнали, что приехали, только когда машина вошла в улицу и дома высыпали по обе стороны.

Машина проехала через весь посёлок и остановилась возле приземистого бревенчатого здания. Над крыльцом был прибит красный флаг.

— Идём, идём… — сказал дядя Федя, поднялся и скинул с себя доху.

Мы с Кристепом одновременно спрыгнули следом за ним; снег скрипел у нас под ногами, когда мы шли к крыльцу. Поднялись наверх по скользким обледенелым ступенькам.

Коридор, куда мы вошли, был короткий, но широкий. Туда выходило три двери, обитые толстым войлоком.

На одной из них, слева, была прибита деревянная табличка:

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СЕЛЬСОВЕТА ХАРА-САЙЯЛЫК

О л л о н о в Д м и т р и й Р о м а н о в и ч

Эту дверь и толкнул Пётр Тихонович. Он шёл первым и первым счистил в коридоре снег с валенок растопырившимся, как ёж, веничком.

В кабинете председателя докрасна раскалилась чугунная круглая печка. А за столом кто-то, наверно сам Оллонов Дмитрий Романович, разговаривал по телефону. Он приподнялся на стуле, как только Пётр Тихонович, а за ним и мы появились на пороге, кивнул нам и рукой показал — садитесь…

Кристеп мне шепнул:

— Он про наше дело говорит… Про поиски. Звонит в соседний колхоз и спрашивает, не видал ли кто русскую женщину и ямщика-якута.

— А они что?

— Подожди, не мешай слушать.

Здесь все понимали по-якутски: и Кристеп, и дядя Федя, и, видно, Пётр Тихонович, — по тому, как он слушал разговор председателя. Один я не знал, о чём идёт речь. А мне-то было важнее, чем всем.

Вот председатель что-то отрывисто переспросил и даже другое ухо прикрыл ладонью, чтобы лучше расслышать. А что он переспросил, что ему там сказали?..