Воин кровавых времен - Бэккер Р. Скотт - Страница 95

— Что здесь написано? — спросил Келлхус, игнорируя ее вспышку раздражения.

— Что я — мерзость!

— Что здесь написано, Эсми?

Эсменет вновь вернулась к утомительной задаче: биться над знаками, переводя их в звуки, и биться над звуками, складывая их в слова.

День выдался жаркий, словно в пустыне, и особенно жарко было в городе, где камень и кирпич-сырец впитывали солнце и словно удваивали его жар. Вечером Эсменет рано ушла в палатку и впервые за много дней уснула, не поплакав об Ахкеймионе.

Проснулась она в тот промежуток времени, который нансурцы именуют «утром дураков». Стоило ей чуть-чуть приоткрыть глаза, и сон тут же покинул ее, хотя темнота и прохлада говорили, что до утра еще далеко. Эсменет недовольно взглянула на откинутый полог палатки. Ее босые ноги торчали из-под одеяла. Лунный свет освещал их и мужские ноги, обутые в сандалии…

— В каком интересном обществе ты вращаешься, — сказал Сарцелл.

Эсменет даже в голову не пришло закричать. Несколько мгновений его присутствие казалось столь же должным, сколь и невозможным. Сарцелл лежал рядом с ней, подперев голову рукой, и большие карие глаза светились весельем. Под белым одеянием с золотым цветочным орнаментом на нем была надета шрайская риза с Бивнем, вышитым на груди. От него пахло сандалом и ритуальными благовониями, которые Эсменет не могла распознать.

— Сарцелл, — пробормотала она.

Давно ли он лежит здесь и смотрит на нее?

— Ты так и не рассказала колдуну обо мне, верно?

— Да.

Сарцелл с печальной насмешкой покачал головой.

— Порочная шлюха.

Ощущение нереальности схлынуло, и Эсменет ощутила первый укол страха.

— Чего ты хочешь, Сарцелл?

— Тебя.

— Уходи…

— Твой пророк — вовсе не тот, кем ты его считаешь… Ты это знаешь.

Страх перерос в ужас. Эсменет слишком хорошо знала, каким жестоким Сарцелл может быть с теми, кто не входит в узкий круг уважаемых им людей, но она всегда думала, что входит в этот круг — даже после того, как покинула его шатер. Но что-то произошло… Эсменет осознала, что ничего, абсолютно ничего не значит для мужчины, который сейчас рассматривает ее.

— Сарцелл, уходи сейчас же. Рыцарь-командор рассмеялся.

— Но ты мне нужна, Эсми. Мне нужна твоя помощь… Вот золото…

— Я закричу. Я тебя предупреждаю…

— Вот жизнь! — прорычал Сарцелл.

Его ладонь зажала ей рот. Эсменет не нужно было чувствовать укол, чтобы понять, что он приставил к ее горлу нож.

— Слушай меня, шлюха. Ты завела привычку попрошайничать не у того стола. Колдун мертв. Твой пророк вскоре последует за ним. Ну и с чем ты останешься, а?

Он сдернул с Эсменет одеяло. Она вздрогнула и всхлипнула, когда острие ножа скользнуло по залитой лунным светом коже.

— А, старая шлюха? Что ты будешь делать, когда твой персик потеряется в морщинах? С кем ты будешь спать тогда? Интересно, как ты закончишь? Будешь трахаться с прокаженными? Или отсасывать у перепуганных мальчишек за кусок хлеба?

От ужаса Эсменет обмочилась.

Сарцелл глубоко вздохнул, словно наслаждаясь букетом ее унижения. Глаза его смеялись.

— Никак, я слышу запах понимания?

Эсменет, всхлипывая, кивнула.

Самодовольно ухмыльнувшись, Сарцелл убрал руку. Эсменет завизжала и не смолкала до тех пор, пока ей не начало казаться, что она содрала горло в кровь.

Потом оказалось, что ее держит Келлхус, и Эсменет вывели из палатки к рдеющим углям костра. Она слышала крики, видела людей, столпившихся вокруг них с факелами, слышала голоса, громко говорящие по-конрийски. Кое-как Эсменет объяснила, что произошло, содрогаясь и всхлипывая в кольце сильных рук Келлхуса. Прошло то ли несколько мгновений, то ли несколько дней, и шум улегся. Люди разошлись досыпать. Ужас отступил, сменившись нервной дрожью стыда. Келлхус сказал, что пожалуется Готиану, но вряд ли удастся что-либо поделать.

— Сарцелл — рыцарь-командор, — сказал Келлхус. А она — всего лишь любовница мертвого колдуна.

«Порочная шлюха».

Эсменет отказалась, когда Серве предложила ей остаться в их с Келлхусом шатре, но приняла предложение воспользоваться ее сосудом для омовений. Затем Келлхус провел Эсменет в ее палатку.

— Серве убрала там, — сказал он. — Она сменила постель. Эсменет снова принялась плакать. Когда она сделалась такой слабой? Такой жалкой?

«Как ты мог покинуть меня? Почему ты покинул меня?» Она заползла в палатку, словно в нору. Уткнулась лицом в чистое шерстяное одеяло. Она почувствовала запах сандала… Келлхус забрался в палатку следом за Эсменет, неся с собой фонарь, и уселся над нею, скрестив ноги.

— Он ушел, Эсменет… Сарцелл не вернется. После сегодняшнего — не вернется. Даже если ничего не произойдет, расспросы поставят его в неловкое положение. Какой мужчина не подозревал других мужчин в том, что те действуют, руководствуясь похотью?

— Ты не понимаешь! — вырвалось у Эсменет.

Как она могла ему сказать? Все это время она боялась за Ахкеймиона, даже смела горевать о нем, и при этом…

— Я лгала ему! — выкрикнула она. — Я лгала Акке! Келлхус нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— После того как он оставил меня в Сумне, ко мне приходил Консульт! Консульт, Келлхус! И я знала, что смерть Инpay — не самоубийство. Я знала! Но так и не сказала Акке! Сейен милостивый, я так ничего ему и не сказала! А теперь он исчез, Келлхус! Исчез!

— Успокойся, Эсми. Успокойся… Какое это имеет отношение к Сарцеллу?

— Я не знаю… И это хуже всего. Я не знаю!

— Вы были любовниками, — сказал Келлхус, и Эсменет застыла, словно ребенок, столкнувшийся нос к носу с волком.

Келлхус всегда знал ее тайну, с той самой ночи у гробницы под Асгилиохом, когда наткнулся на них с Сарцеллом. Так откуда же ее нынешний ужас?

— Некоторое время ты думала, что любишь Сарцелла, — продолжал Келлхус. — Ты даже сравнивала его с Ахкеймионом… Ты решила, что Ахкеймион недостаточно хорош.

— Я была дурой! — крикнула Эсменет. — Дурой!

Как только можно быть такой глупой?

«Никто не сравнится с тобой, возлюбленный! Ни один мужчина!»

— Ахкеймион был слаб, — сказал Келлхус.

— Но я и любила его за слабости! Разве ты не понимаешь? Именно поэтому я его и любила!

«Я любила его искренность!»

— И именно поэтому ты так и не смогла вернуться к нему… Если бы ты пришла к нему тогда, когда делила ложе с Сарцеллом, то тем самым обвинила бы его в такой слабости, которой он не смог бы вынести. Поэтому ты оставалась вдалеке и обманывала себя, думая, будто ищешь его, в то время как на самом деле пряталась от него.

— Откуда ты знаешь? — всхлипнула Эсменет.

— Но как бы ты ни лгала себе, ты знала… И поэтому ты так и не смогла рассказать Ахкеймиону о том, что произошло в Сумне, — хотя ему очень важно было это знать! Ты догадывалась, что он не поймет, и боялась, что он может увидеть…

Презренная, эгоистичная, омерзительная…

Оскверненная.

Но Келлхус может видеть… Он всегда видел.

— He смотри на меня! — крикнула Эсменет. «Посмотри на меня…»

— Но я смотрю, Эсми. И то, что я вижу, наполняет меня изумлением и восхищением.

И эти усыпляющие слова, теплые и близкие — такие близкие! — успокоили ее. Подушка под щекой вызывала боль, и от твердой земли под циновкой ныло тело, но ей было тепло и безопасно. Келлхус задул фонарь и тихо вышел из палатки. А Эсменет все казалось, будто теплые пальцы перебирают ее волосы.

Изголодавшаяся Серве рано принялась за еду. На костре кипел котелок с рисом; время от времени Келлхус снимал с него крышку и добавлял туда лук, пряности и шайгекский перец. Обычно приготовлением пищи занималась Эсменет, но сейчас Келлхус посадил ее читать вслух «Хроники Бивня»; он посмеивался над ее редкими промахами и всячески подбадривал ее.

Эсменет читала Гимны, древние «Законы Бивня», многие из которых Последний Пророк в своем «Трактате» объявил неправильными. Они вместе поражались тому, что детей насмерть забивали камнями за удар, нанесенный родителям, или тому, что если человек убивал брата другого человека, то в ответ на это казнили его собственного брата.