Настоящая любовь - Бэлоу Мэри - Страница 36

Затем он направился к кузнице. Алед настороженно взглянул в его сторону, а заказчик тем временем бочком выскользнул на улицу. Кузнец вытер руки о фартук.

Герейнт начал пространную речь, рассчитанную на перепуганного подручного, который жался в углу, стараясь сделаться незаметным. Наконец Герейнт многозначительно взглянул на друга и почти незаметно кивнул в сторону мальчишки.

– Гуил, – сказал Алед, – ступай-ка домой обедать, хорошо? Извинись за меня перед матерью за то, что явился чуть пораньше.

Гуил им не стал дожидаться второго приглашения и тут же испарился.

– В Лондон отправлены письма, – быстро произнес Герейнт. – Каждый землевладелец в этом графстве, включая меня, получит такие же.

– А ты исполнительный, – с удовольствием отметил Алед.

– Значит, в среду ночью две заставы? – уточнил Герейнт. – Мы должны вдвойне побеспокоиться, чтобы сохранить все в тайне. Поиск осведомителей может принести свои плоды.

– Сомневаюсь, – сказал Алед. – Ты оскорбляешь моих земляков, Гер.

– И моих тоже, – улыбнулся Герейнт. – Алед, у Ребекки сундуки набиты золотом.

Приятель смотрел на него непонимающим взглядом.

– Часть денег из этих сундуков уже отослана смотрителю заставы в Пенфро и его жене, чтобы возместить им потерю дома и заработка, – продолжал Герейнт. – Впредь будет так же. Деньги уже отосланы или будут отосланы в ближайшее время тем, кто больше всех страдает от обращения графа Уиверна и других землевладельцев. К Шарлотте наверняка обратятся с расспросами. Я специально упомянул о существовании сундуков, а то у тебя отвисла бы челюсть и вид бы был еще глупее, чем обычно. – Он снова заулыбался.

– А нужно ли это, Гер? – нахмурился Алед. – Комитет не сможет вернуть тебе эти деньги.

– Я не просил помощи, – сказал Герейнт. – Это сундуки Ребекки, а я и есть Ребекка. Ну, пора идти, а то если за мной наблюдают, скажут, что я сдираю с тебя шкуру заживо. Значит, в среду.

Алед коротко кивнул.

Марджед обходила поле, где вскоре предстояло сеять пшеницу. Делая первый круг, она не обращала внимания на мелкие камни, уговаривая себя, что из-за такой мелочи нечего ломать спину. Но когда большие камни были убраны, эти мелкие вдруг увеличились в размере, и стоило ей заняться каким-нибудь делом на подворье, как они тут же бросались ей в глаза, словно укоряя.

Пришлось вновь собирать камни. Она занималась этим с самого раннего утра и к полудню совсем выбилась из сил. С отвращением заметила, что под ногти забилась грязь. Лицо тоже, наверное, она выпачкала землей, когда тыльной стороной руки отводила непокорные прядки волос, выбившиеся из косы.

Придется вечером натаскать и нагреть воды, чтобы вымыться. А потом она наденет все чистое и отдохнет возле окна, пока не наступит час ложиться спать. Впрочем, до вечера еще целая вечность. Марджед выпрямилась и оглядела поле, стараясь убедить себя, что половина работы уже сделана.

Потом она резко повернула голову и посмотрела на подворье. Ее ноздри затрепетали. Он выглядел так безупречно, как будто дома у него было только одно занятие, решила она, – отмокать в горячей ванне. Да к тому же у него короткие кудрявые волосы, которые едва шевелятся на ветру. Он, наверное, вообще не знает, что такое пот. Или земля… хотя много лет назад и бегал по ней только босиком.

Он стоял у калитки и смотрел на нее. На ферме жили еще две женщины. Если это был визит вежливости, то граф мог постучать в дом и развлекаться беседой со свекровью и бабушкой ровно столько, сколько он решил пробыть в их компании, оказав им честь. Но нет, ему понадобилось отрывать от работы именно ее.

Марджед вытерла руки о фартук и направилась к нему. А сама думала, что не могла бы выглядеть грязнее, неряшливее или уродливее, даже если бы постаралась. И с каждым шагом в ней возрастал гнев: Марджед задевало, что он застал ее в таком виде. Нет, решила она, ей все равно. Ей наплевать, какой он ее видит или что думает.

– Что, скажи на милость, ты делаешь? – спросил он с ненавистным отточенным английским выговором.

– Ты как раз застал меня за игрой вместо работы, – дерзко ответила она. – Собираю камни с поля, когда могла бы заняться настоящей работой, например покормить Нелли. А тебе как показалось, чем я занята?

– Марджед, – сказал он, – это мужская работа.

– Ну конечно. – Она ударила себя по лбу выгнутым запястьем. – Какая же я глупая. Не стану больше медлить, сейчас же пойду в дом и созову всех мужчин, которые спят там или в хлеву.

Он смотрел на нее холодными голубыми глазами, его лицо ничего не выражало. Ей было все равно, что он подумает о ее дерзости или как поступит. А затем он скинул плащ, перебросил его через перекладину ограды. Шляпу надел на столбик и стянул сюртук.

– Что ты делаешь? – Ее глаза округлились от удивления. Сюртук последовал за плащом. Теперь он расстегивал пуговицы жилета.

– Как видно, здесь только один мужчина, способный выполнить эту работу, – ответил он.

Марджед стиснула зубы, как только поняла, что стоит с раскрытым ртом.

– О нет, – сказала она. – Этого не будет. Мне не нужна твоя помощь. Убирайся с моей земли.

Он холодно смотрел на нее, закатывая рукав безукоризненно белой рубашки.

– Я заплатила ренту, – напомнила она. – Ни на день не опоздала.

Но слушать ее было некому. Он уже шел по полю. Его сапоги были так начищены, что когда он наклоняется, то, вероятно, видит в них свое отражение, решила Марджед. И в такой-то обуви он гуляет по полю? Брюки на нем были темные, явно очень дорогие, они плотно облегали ноги, подчеркивая их стройность и мускулистость. Рубашка надулась от ветра. Но когда ветер на секунду стих, широкие спина и плечи не позволили ей обвиснуть на нем. Руки до локтей были покрыты темными волосами.

Марджед вовремя поняла, в каком направлении текут ее мысли, и еще раз стиснула зубы. Она направилась вслед за ним. Это была ее ферма, и это была ее работа. Но к тому времени, когда она догнала его, он уже собирал камни и швырял в повозку, в которую она потом впряжет лошадь, когда повозка наполнится. «Что ж, – подумала Марджед мстительно, наклоняясь рядом с ним и молча возобновляя работу, – остается надеяться, что он весь обрастет грязью с головы до ног. Остается надеяться, что от непривычного труда у него так разболится спина, что он не сможет выпрямиться. Остается надеяться, что он больше не вернется, испугавшись, что его будет ждать другая непосильная работа».

Но черт бы его побрал, он двигался быстрее, чем она. И каждой рукой брал два камня, если попадались не очень большие, – так когда-то работал Юрвин.

Дело было сделано на удивление быстро. Они проработали часа два, останавливаясь только в конце каждого второго ряда, чтобы напиться из кувшина, который она принесла после второго завтрака, не говоря при этом ни слова друг другу. С работой они управились. Марджед предполагала, что придется гнуть спину до темноты, но и тогда, наверное, она не успела бы убрать все поле.

Затем они вместе вернулись на подворье, она смотрела, как он вывел одну из лошадей в поле, впряг в повозку и поехал к куче камней, которую, должно быть, заметил сам в дальнем углу последнего пастбища. Юрвин использовал эти камни для возведения стен. Его отец когда-то построил из таких загон для свиней.

Пока его не было, Марджед так и подмывало сбегать в дом, умыться, причесаться и сменить фартук, но потом она решила, что скорее умрет, чем будет украшать себя, чтобы лучше выглядеть в его глазах.

Кроме того, подумала она, разглядывая его не без злорадства, когда он привел лошадь обратно, вид у него теперь тоже был далеко не безукоризненный. Сапоги потускнели под слоем пыли и комочков земли, брюки уже были серыми, а не черными, рубашка вся в пятнах грязи и пота. Лицо и руки перепачканы.

Как-то раз она спросила у себя, выглядел бы он так великолепно, если бы не безукоризненный костюм. Теперь она с неохотой признала, что получила ответ на свой вопрос. Герейнт все равно был бы красив, даже если бы все еще жил на вересковой пустоши, добывая себе пропитание браконьерством. Но она радовалась тому, что видит его в грязи и поту. Пусть и он почувствует, каково это. А завтра, есть надежда, он не сможет пошевельнуться от боли.