Обещание весны - Бэлоу Мэри - Страница 44

И едва он произнес эти слова, как появился дворецкий и объявил, что обед подан. Перигрин вынужден был пойти в столовую и даже заставил себя глотать что-то — из уважения к гостю, но не замечая, что тот почти ничего не ест.

Она должна тужиться. Необходимость в этом, чисто физическая необходимость, была неотвратима. Чей-то голос твердил ей, чтобы она тужилась. Разум Грейс в этом уже не участвовал, ею руководили инстинкт выживания, потребность избавиться от бремени страдания. Грейс состояла сейчас из сплошной боли, мучительной боли, она больше не чувствовала прикосновения холодного влажного платка к лицу и шее, не чувствовала, как руки мужа сжимают ее руки.

И наконец свершилось: боль милосердно отпустила, и Грейс освободилась от мучений. Освободилась, чтобы провалиться в забвение, в пустоту, где уже не было никакой боли. И никакой воли к жизни.

— Грейс! — Голос не хотел отпускать ее. — Грейс! Не то чтобы громкий или требовательный голос. Тихий и нежный, не желающий ее отпускать. Этот голос значил что-то важное, но она не могла взять его с собой, если уйдет.

— Грейс, — продолжал голос, — у нас есть дочь. Родилась девочка. Ты слышишь меня? Нет, ты не должна умереть. Я не позволю тебе умереть. Прошу тебя!

Где-то заплакал ребенок. Это был звук, который она не могла слышать. Он не отпускал ее, этот детский плач. Кроме того, над ней склонилось чье-то лицо. Знакомое лицо. Любимое. Ей хотелось получше разглядеть его.

— Перри? — вдруг услышала она и поразилась тому, какой тонкий и жалкий голосок произнес это имя.

— У нас родилась дочь, — повторил Перри. Грейс почувствовала наконец свои руки. Их кто-то сжимал.

— У нас есть дочь, Грейс. Неужели ты ее не слышишь? Она кричит достаточно громко, чтобы разбудить всех слуг. — Он улыбнулся.

“Да, это Перри, — подумала Грейс. — Перри”.

— Дочь? — Она не понимала, каким образом складывает звуки в слова. — Жива?

— Еще как! — ответил Перри. — Полагаю, ей не нравится купание.

Тело мало-помалу возвращалось к Грейс. Последовало еще одно непроизвольное сокращение мышц, еще одна волна боли, и врач сказал, успокаивая, ей или еще кому-то, что теперь уже все кончено, все позади и она может отдохнуть.

— Посмотри, Грейс! Посмотри на дочь! Но она в эту минуту не могла отвести взгляда от Перри. Почему муж плачет? Ребенок умер? Или она сама умерла?

Потом на руки Грейс положили полотняный сверток, и она увидела свое дитя, затихшее, красное. Красавица. Неописуемая красавица. Нет, ей нельзя уходить. Она не может уйти из жизни и бросить это дитя. И другое любимое существо.

— Перри?

Муж по-прежнему был рядом — бледный, улыбающийся и плачущий.

— Дочь, — произнесла Грейс. — Она жива. Она жива, Перри.

— Да, да.

Это не муж смеется, вдруг сообразила Грейс, а она сама. Или она плачет? Черты лица Перри расплылись.

— Перри, — попросила Грейс, — возьми малышку. Я хочу видеть, как ты ее держишь.

Теперь Грейс четко видела его. Улыбка исчезла с лица Перри.

— Я не осмелюсь, — сказал он и очень осторожно дотронулся указательным пальцем до крохотного кулачка.

— Возьми свою дочь, папа, — повторила Грейс. Маленький сверток взяли у нее. Кто-то нежно бормотал ласковые, бесконечно ласковые слова. Таким дорогим и любимым голосом. Дитя уже не плакало. Теперь она может уйти. Грейс заскользила вниз по соблазнительно покатому склону к таинственной цели, которая в эту секунду казалась более желанной, чем что бы то ни было, чем люди, вернувшие ее к жизни минуту назад.

— Прости, Алекс. — Лорд Эмберли лежал рядом с женой, уютно прижавшейся к нему и укрытой его пальто. — Я бросил тебя одну, а мы женаты всего неделю.

— Ты не бросил меня, — возразила она и поцеловала его в подбородок. — Ты просто всю жизнь уходил в себя, как только возникала какая-то проблема. Ты не можешь так легко избавиться от многолетней привычки только потому, что у тебя есть жена. Ты сказал мне еще до свадьбы, что тебе будет трудно не исключать меня временами из своей жизни. А я тебе ответила, что, зная о твоей любви, я тебе этого не позволю. Вот я и последовала за тобой сюда.

Они лежали в маленькой каменной хижине отшельника в миле с небольшим от Эмберли-Корта; эта хижина давно уже служила убежищем графу.

— Это было ужасно, — сказал Эдмунд, играя прядью темных волос жены и не открывая глаза. — Весь вчерашний день, а потом и ночью Перри метался и мучился за нее. Я не мог уехать оттуда.

— Его жена и в самом деле может умереть? — робко спросила графиня.

— Она потеряла много крови. Я уверен, что экономка не высказалась бы таким образом, если бы Грейс не была чудовищно переутомлена и неспокойна. Ребенок шел очень долго и трудно. Грейс совершенно обессилена, а ведь она немолодая женщина.

— Но пока ничего нельзя утверждать с уверенностью? — спросила Алекс. — Ты не говорил с врачом или с Перри?

— Нет. Ни тот ни другой от нее не отходили. Алекс. Алекс, поистине жизнь жестока по отношению к женщинам.

Он крепче прижал к себе Алекс. Она помолчала, потом произнесла:

— Я почти уверена. Ты не против, Эдмунд? Не будешь ли ты обескуражен?

— Обескуражен? О, Алекс, любовь моя!

— Но ребенок появится на свет меньше чем через восемь месяцев, Эдмунд.

— Ну что ж, мир узнает, что мы с тобой любили друг друга до свадьбы. Подумаешь, какой стыд! Я только просил бы тебя не поднимать эту тему именно теперь. Я боюсь за тебя, Алекс!

В то же утро супруга священника встретила у церкви обеих мисс Стэнхоп и сообщила им, что ее мужа вызвали в Рирдон-Парк.

— А ребенок? — спросила старшая мисс Стэнхоп.

— Родилась девочка и чувствует себя хорошо.

— Леди Грейс?

Голос мисс Стэнхоп нарушил молчание, которое женщинам не хотелось прерывать. Ее слова прозвучали скорее как утверждение, чем вопрос.

— Бедняжке пришлось очень тяжело, — ответила жена пастора.

Мисс Летиция вспомнила о носовом платке лишь когда слезы с подбородка капнули на ленты ее шляпы.

— Бедный, милый сэр Перри! — всхлипнула мисс Летиция. — Он так ее любит.

— Она выходила замуж из нашего дома, — напомнила старшая мисс Стэнхоп.

Сестры навестили миссис Мортон, а та посетила миссис Кортни, миссис Картрайт и миссис Кэррингтон. Однако то были печальные визиты. Вечерние пересуды никому не доставили радости, и, как во всяких пересудах, грустное в них сильно преувеличивалось. Мистер Кэррингтон застал жену в слезах.

— В чем дело, Виола? — спросил он. — Что случилось? Ведь я не щипал тебя уже целую неделю, не так ли? Это потому, что я отметил свое пятидесятилетие и принял решение создать себе более достойный имидж, дорогая. В этом нет ничего обидного. Вытри глазки и подойди ко мне, я тебя поцелую.

— Перестань подшучивать надо мной, Уильям, — произнесла Виола без своего обычного возмущения. — Я плачу из-за леди Лэмпмен.

— Она потеряла ребенка?

— Не-е-т, — прорыдала Виола. — Ребенок жив и здоров. Но она умирает, Уильям, или уже умерла. Врач находился в Рирдон-Парке со вчерашнего утра, а сегодня с рассветом туда вызвали священника. Ох, милая, несчастная женщина! Она была такой хорошей женой для Перри. Да не стой же столбом, Уильям! Обними меня. Пожалуйста, обними меня. Бедная дорогая леди Лэмпмен!

Был пасмурный и ветреный ноябрьский день, который вряд ли мог хоть чем-то порадовать душу. Две тепло укутанные фигуры медленно двигались по дороге, ведущей из Рирдон-Парка; женщина тяжело опиралась на руку мужчины.

— Как славно выйти снова на воздух, Перри, — сказала Грейс, подставляя лицо резкому и холодному ветру.

— Мы скоро должны повернуть назад, — строго заметил Перри. — Тебе нельзя переутомляться и, не дай Бог, простужаться.

— Как чудесно просто быть живым, верно, Перри? Неужели ты этого не чувствуешь?

— Чертовски чудесно видеть свою жену живой. Я едва не потерял тебя, Грейс.