Анизотропное шоссе [СИ] - Дмитриев Павел - Страница 45

45

— Диаволова рында! — невпопад пожаловался на судьбу Авдеич. — Здесь можно жить только отупевши. Нельзя видеть, как над бараками пляшет диавол, как корчатся люди под его пляской…

— Да скоро уж вдарят на обед, — обнадежил я напарника, стараясь плавно отвести разговор подальше от философских материй. — Пойдем потихоньку, сам знаешь, жир-то весь в вершках.

Но Авдеича было уже не остановить:

— Дивлюсь я тебе, парень! Ведь точно знаешь, что диавол не насытится частью твоей крови, пусть даже ведром. Он не уйдет, он тут, в самом воздухе, он потребует всю кровь и душу, без остатка, до капли. Это мне все равно пропадать. Бог забрал мою дочку и ушел прочь отсюда, ради чего мне жить…

— Прекрати! — я сорвался на крик, благо вблизи никого. — Сам третьего дня рассказывал, как грешно желать себе смерти!

— О, да, я знаю! Ты сбежишь, конечно! Удастся — дай бог. Но куда ты от диавола? Пока у Кремля стоит зиккурат, он будет везде! Не будет на Руси жизни, как есть не будет! Камо бегу от лица твоего и от духа твоего камо уйду…

Ох, как мне захотелось заткнуть словесный фонтан кулаком! Причем не в первый раз. Но вместо этого только приобнял безумного старика за плечи со словами:

— Пойдем! Сегодня пшенка, как ты любишь.

— Бог проклял нас, грешных… Но ты сильный, я все вижу, ты играешь с ломом! Беги, уходи прочь, подальше, хоть в саму Австралию! Иначе диавол придет за твоей кровью!

— Заграница нам поможет, — покачал я головой, подталкивая Авдеича в сторону центрокухни. — Где-то я уже это слышал.

— Да-да, поможет, — горячо поддержал меня Авдеич. — Победить диавола можно только в его же логове, там должны знать! Скажи, непременно скажи им, зачем мешкают… не верят в бога. Напрасно, без него диавол затянет всех в свой ад, сперва меня, потом тебя, Россию, а там и весь мир!

— Знают они все! — грубо обрубил я опасный разговор.

И демонстративно поднял до ушей воротник «маскировочного» пальто. Но сам задумался: а что на самом деле известно господам капиталистам о реалиях советской жизни? Из будущего я смутно помнил только Солженицына, но вроде бы он писал сильно позже, уже в пятидесятых. Смог ли кто-нибудь из нынешних каторжан бежать из СССР? Наверняка! Печатались ли их рассказы в Париже или Берлине? Увы, и школьный, и институтский курс литературы с историей полностью обошли данный вопрос стороной. Обратили ли на них внимание современники? Сделали ли хоть какие-нибудь выводы? Смогу ли я что-то изменить в случае успешного побега? Куча вопросов и ни единого внятного ответа!

— Здум! Зду-у-у-м! — поставил точку в моих размышлениях визгливый звон.

— К обеду звонят, — совсем по-детски обрадовался Авдеич. — Шевелись скорее!

Вот ведь забавная штука организм, как только дело к еде, так не только усталость, но всякую ересь из мозгов будто метлой вычищает!

Питание хоть и скудное, но дело поставлено четко, явно по-армейски. Выдача многопоточная, как в Макдоналдс, свое окно для каждой роты. Назвал фамилию, упитанный боров в белом колпаке и фартуке сделал пометочку в журнале, тут же булькнул пол-литра баланды в подставленную миску, шмякнул каши в тарелку — следующий! Кипяток из ведерных чайников без ограничений. Места где присесть хватает — огромный зал (а центрокухня на самом деле больше похожа на зал по площади) хоть невысокий и темный, но при этом чистый и достаточно теплый… по крайней мере, еда не замерзает. Длинные узкие столы и скамьи из оструганных досок как зубья расчески тянутся к центральному проходу от стен, увешанных лозунгами вперемешку с наивными портретами Ленина, Маркса, Розы Люксембург и прочих персонажей коммунистического бестиария.

Постоянных мест ни у кого нет, но тем лучше: в условиях сенсорного голода наблюдать за процессом поглощения пищи в исполнении разных людей — примерно то же самое, что смотреть телевизор. «Программы» в ассортименте, понятно, не все одинаково интересны, но сориентироваться не так и сложно. Для начала, каторжане делятся на две большие и враждебные друг к другу партии: «живоглоты» и «фаршмачники». Первых заметно больше, их философия примитивна и скучна: нечего себя травить видом чужой еды, поел — побежал. Для ускорения процесса они не чураются кощунства (с крестьянской точки зрения) — крошат хлеб кусочками в баланду, превращая ее тем самым в сравнительно пристойный суп.

Зато их антагонисты организуют масштабные реалити-шоу. Они ни в коем случае не торопятся — один жидовку[177] сперва выпьет через край, потом кусочком хлеба гущину выберет досуха. Другой миску разбавит кипятком, чтоб побольше было. А третий и вовсе, смотрит на баланду, но ложкой хлебает кипяток из котелка, а уж после принимается за «суп», такой перфоманс называется «вприглядку». С хлебом еще веселее. Любят арестанты разложить все по кусочкам или скатать из мякиша шарики, оставив корочку вытереть тарелку из-под каши. Некоторые идут еще дальше, они умудряются разломить невеликую пайку на две части, одну половину тщательно завернуть в тряпочку и убрать подальше, а оставшуюся — смаковать с кипятком. Добьют до крошечки, посидят, подумают, потом лезут, выворачивают из лоскутков остаток, опять делят его на две равные части… и так раза три-четыре подряд.

Кто-то, впрочем, наверняка наблюдал и за мной. Но это не повод голодать! Для начала я разломал на небольшие кусочки и запарил мерзлую ламинарию. Не сказать, что настой имел приятный вкус, но… тут главное во что-нибудь верить, тем более витамины и микроэлементы очевидно полезнее молитвы о ниспослании благодати. Дополнительный бонус — больше пары глотков не выпьешь; я твердо помнил советы диетологов будущего для похудания в стиле «пейте больше воды», и действовал строго наоборот. Не торопясь, выбивая зубами из пищи всю прану, съел баланду с покрошенным в нее хлебом. Так заметно вкуснее, чем царапать зубами черствые, а часто и подмороженные куски. Затем выловил деревянной, собственноручно выстроганной ложкой водоросли и аккуратно перемешал их с пшенкой. И лишь после этого обратил внимание на примолкший гул разговоров.

Было с чего. В кои-то века центрокухню посетил настоящий краском с воли! Серая, ощутимо потасканная шинель с грязно-красными «разговорами»,[178] обмятая до белизны кожа ремней портупеи и кобуры, в петлицах короткая строчка из двух кубиков, из «тюремных университетов» я уже знал, что это примерно соответствует лейтенанту. Но при этом гость не молод, лет примерно сорока, худощавая высокая фигура, заветренные скулы за белыми с мороза кругами очков… что же он забыл в гнилой дыре Кемперпункта? Тут из-за спины новоприбывшего показался родной рукраб, и ситуация мне резко разонравилась: он явно кого-то выискивал. Всего через несколько тяжелых ударов сердца его взгляд остановился на мне и обрел детерминизм.

Су-у-у-ки! Кто сдал, за что? Громкие разговоры с Авдеичем? Мыслепреступление по Джорджу нашему Оруэллу? Буду держаться до последнего и все отрицать! Но стоп! Не надо лишней паники. Любому местному начальнику достаточно пошевелить пальцем, чтоб вытащить меня к себе на правеж, он вправе арестовать, а то и вовсе, даже не расстрелять, а пристрелить как собаку, для этого нет смысла переться в столовую. Так что же ему от меня надо?!

Новоявленный командир добрался до меня в несколько широких шагов.

— Обухов? — уточнил он, одновременно пытаясь дыханием отогреть линзы.

Поспешно вскочив, я с бравой тупостью брякнул в ответ:

— Так точно!

— Сиди уж, — небрежно отмахнулся пришедший.

Он, не чинясь, опустился на лавку напротив[179], и я разглядел на петлицах шифровки «КГПУ». «Опять проклятая гебня!» — промелькнула короткая мысль.

Пауза затянулась. Нацепив на нос многострадальные очки, гражданин начальник близоруко и с какой-то странной радостью разглядывал приготовленное мной блюдо. Пальцы его широких, рабочих рук отбивали на доске стола рваный ритм, медленно, но верно приближаясь к моей пище, казалось, еще мгновение, и он схватит тарелку, да убежит с ней прочь. Когда ногти с траурной каймой под ногтями приблизились на несколько сантиметров, я не выдержал:

вернуться

177

Жидовка — баланда.

вернуться

178

Описана штатная форма командира ОГПУ. Стереотип «чекисты носят кожанки» мало соответствует реальности конца 20-х.

вернуться

179

Ничего особо удивительного; в эти годы в самодеятельном соловецком театре начальник лагеря и помощники имели всего две привилегии: не платили за билеты и рассаживались на первом ряду стульев.