Волшебная ночь - Бэлоу Мэри - Страница 65

Его галстук уже был на земле, рядом с другой одеждой. Он освободил рубашку из бриджей и принялся расстегивать и ее. Пока он говорил, он не отрывая глаз от Оуэна Перри.

— Если бы даже она была, виновна в том, за что была наказана, — продолжал Алекс, — если бы даже донесла мне на вас, все равно она — женщина. А вы, Оуэн Перри, были среди «бешеных быков».

— Да, — ответил Оуэн Перри, перекрывая рокот, пробежавший над толпой.

— Ах, чертов ублюдок! — проревел чей-то голос. Алекс узнал в нем голос Хьюэлла Риса. — Дайте мне добраться до него! Я вырву ему руки и с радостью отправлюсь в преисподнюю за это. Я буду счастлив век гореть в геенне огненной, лишь бы знать, что Перри жарится вместе со мной!

Но мужчины, стоявшие рядом, удержали его, и вновь воцарилась тишина. Перри, гордо подняв голову, неотрывно смотрел Алексу в глаза.

— Выходи, Перри, — сказал Алекс. — Надеюсь, мужчины, для которых ты лидер, а я — хозяин, помогут освободить нам место в середине этой лощины. Я буду бороться с вами один на один, как мужчина с мужчиной. Если победа будет на моей стороне, я накажу вас так же, как вы с вашими громилами наказали Шерон Джонс этой ночью. Вы получите пятнадцать ударов моей плетью.

Оуэн Перри рассмеялся. И Алекс знал почему. Он видел этого здоровяка на заводе обнаженным по пояс, видел его мускулы. Но Перри не пришлось еще как следует разглядеть его, Алекса, и он, конечно, не знал, что Алекс проходил подготовку в одном из самых престижных боксерских клубов в Лондоне. И он еще не понял, какую убийственную ярость вселяет любовь в сердце мужчины и в его мускулы.

Мужчины расступились, и как по волшебству в центре ложбины образовался пустой круг и две дорожки к нему: одна — от возвышения, на котором стоял Алекс, другая — от того места, где был Оуэн Перри. Алекс снял ботинки, носки и вышел в центр круга.

— Вы можете выбрать себе секундантов, Перри, — сказал он. — Я полагаю, найдутся мужчины, которые примут вашу сторону. Я же останусь один — как всегда со дня приезда в Кембран.

— Нет, вы не один, — услышал он звонкий юношеский голос. — Я буду вашим секундантом, сэр. За Шерон.

Алекс, впервые оторвав взгляд от Оуэна, с удивлением посмотрел на стоявшего рядом Йестина Джонса.

— И я.

— Я тоже.

Хью Джонс и Эмрис Рис сказали это почти одновременно, выходя к Алексу и становясь рядом с Йестином.

— Благодарю вас, — сказал Алекс и опять повернулся к Оуэну, который уже снимал с себя одежду.

— Надеюсь, вы не измолотите этого ублюдка до полусмерти, — сказал Эмрис Рис. — Я хочу, чтобы и мне кое-что осталось.

Борьба была долгой. Непробиваемая мощь Оуэна Перри столкнулась с силой и умением Алекса, и несколько долгих минут без перерыва они обменивались крепкими ударами, искали уязвимые места противника, не ожидая пощады, не позволяя себе ни упасть, ни расслабиться. Для обоих это было больше чем просто кулачный бой. Это была борьба ненависти с одной стороны и решительности — с другой.

Алекс совсем не был уверен в своей победе. Но как бы ни обернулось дело, победой или поражением, это был бой, который рано или поздно должен был произойти. Они сражались, окруженные сотней притихших мужчин, слыша удары своих кулаков и свое дыхание. И в конце концов Алекс понял, что должен победить, должен во что бы то ни стало. Он вышел на бой, чтобы отомстить за Шерон. Он отвлекся от мыслей о своем сопернике, от боли, которая охватывала его тело, и сконцентрировался на воспоминании о кровавом рубце, который заметил сегодня утром на ее шее, вспомнил, как промывал раны на ее спине, вспомнил ее лицо, бледное и напряженное, и ее потемневшие от боли глаза.

И наконец, он вспомнил, какой потерянной она была, как рыдала — уже не от боли, а от осознания того, что Оуэн Перри был среди мужчин, избивавших ее.

Охваченный холодной яростью, забыв о боли и усталости, Алекс вновь сконцентрировал внимание на противнике; он выжидал, когда тот откроется, когда на мгновение в плотной обороне обнаружится брешь. Сейчас, когда оба они были измотаны, ждать такого момента пришлось недолго. Алекс сделал только один мощный, удар правой, и Оуэн упал.

И тот и другой уже не раз падали до этого, но быстро вскакивали на ноги, не дожидаясь помощи секундантов. Однако на этот раз Перри остался лежать, уткнувшись лицом в вереск и часто дыша. Он не потерял сознание, но силы и желание продолжать борьбу оставили его.

Мужчины Кембрана в изумленном молчании смотрели на него. Много лет никто не решался испробовать на себе силу кулаков Оуэна Перри, никто никогда не видел его поверженным. Те, кто считал Алекса изнеженным аристократом, кто говорил, что он струсил, когда поспешил пойти навстречу забастовщикам, были озадачены и, не веря собственным глазам, смотрели на явное доказательство его силы, лежащее на земле в центре круга.

Алекс прошел к возвышению и вытащил из-под вороха одежды хлыст. Мужчины расступились, давая ему дорогу, когда он медленно прошел обратно. Он встал над распростертым на земле Оуэном Перри, широко расставив ноги и держа хлыст в правой руке. Оуэн следил за Алексом. Он не сделал попытки встать, более того — усталым движением отогнал от себя своих секундантов. Он не перекатился на спину и не предпринял никакой другой попытки, чтобы защититься от обещанного наказания.

— Плетки были мокрыми, — сказал он презрительным тоном. — И били в полную силу.

Алекс смерил его долгим взглядом. Он знал: Перри не побежит. Он будет лежать и примет наказание. Но ведь у Шерон не было даже такого выбора. Ее бросили на землю и, привязав руки и ноги к кольям, исхлестали мокрыми плетками. В полную силу.

— Трус! — неожиданно прошипел Оуэн Перри. — Что, боишься пустить немного крови, Крэйл? Или испугался, что рука дрогнет?

Алексу стало горько. Ненависть за ненависть. Насилие за насилие. Око за око. Он швырнул хлыст на землю и отвернулся.

— Я оставляю это на твоей совести, Перри, — помолчав, сказал он. — Думаю, для тебя это будет так же обидно и больно, как удар плетью.

— Ах ты, поганый ублюдок! — услышал он за спиной рев Эмриса Риса. — Получи же тогда от меня за Шерон!

Просвистел хлыст, и прозвучал глухой удар, сопровождаемый сдавленным стоном.

Алекс не оглянулся. Он оделся с медленной тщательностью, стараясь не замечать ноющей боли в теле.

Когда через несколько минут он спускался вниз с холмов, то слышал гул голосов, раздававшийся из лощины, и спрашивал себя, за кем же будет окончательная победа — за ним или за Оуэном Перри.

Она проснулась и на этот раз сразу поняла, где она и почему она здесь. Должно быть, прошло очень много времени, думала Шерон. Она даже не предполагала, что действие лекарства может быть таким сильным. Она осторожно пошевелила плечами, сначала одним, потом другим. Спина еще болела, но боль была уже не такой, как утром, когда она пришла на работу и сидела с Верити — тогда весь мир казался ей стиснутым железными тисками кошмара.

Она спустила ноги и медленно встала. Дверь напротив, должно быть, ведет в уборную. Ноги были ватными, но Шерон заставила их доставить себя туда и затем, спустя несколько минут, обратно. Она с удовольствием снова опустилась на кровать. Это сильное лекарство, говорил Алекс. Сильное, на самом деле сильное. Она прикрыла глаза. Спину пощипывало, но если лежать не двигаясь, боль чувствуется меньше. Ей нужно научиться жить с болью. Побили ее не на шутку. Похоже, «бешеные» вложили всю силу внушения двадцати ударов в эти пятнадцать.

Она полежит еще немножко, а потом встанет и пойдет домой. Бабушка, наверное, уже беспокоится. Но пока она не в состоянии добраться до дома. Она просто не в силах двигаться. Кто-то сказал — может, это был голос мисс Хэйнс? — что к ней домой послали человека предупредить, что она останется в замке до вечера.

Она вздохнула сонно и удовлетворенно. Ей не нужно мучить себя. Она может остаться здесь. И поспать.

Еще кто-то называл ее «моя крошка». И была такая нежность в том голосе… Этой нежности ей не хватало всю жизнь, она тосковала о ней. И он плакал над ней. А она сказала ему «папа». Не «отец», а «папа». Она всю жизнь чувствовала ноющую пустоту в душе оттого, что у нее нет человека, которому она могла бы сказать «папа». И эта пустота вдвойне больнее, ведь на самом деле такой человек есть, просто ей никогда не приходилось называть его так.