Черная свеча - Мончинский Леонид - Страница 22

— Вы за что устроились, провидец? — интересуется у мужика зэк в приличном коверкотовом пиджаке.

— За хлебушек, сокол мой. За хлебушек. Стянул мешочек. Он червончик и вытянул. Тяжёлый оказался…

— Сподручней было кассу взять.

— Не обучены. С испокон веку — при хлебе. И без хлеба.

— Вы что, по кассам практиковали? — вроде от нечего делать спрашивает Малина коверкотовый пиджак.

— Нет, что вы?! — зэк натурально сменился в лице. — Случайный человек. По случайному делу.

— А лепень ваш играется, простите за навязчивость?

— Я не из мастаков, но понемногу шпилю. Для души и лучшего времяпровождения.

— Но часики-то на вас игранные. Уж сознайтесь — игранные?

Зэк в коверкотовом пиджаке прячет глаза под красными веками.

— Совершенно неожиданно у одного бедового фронтовичка выиграл. До сих пор удивляюсь.

— Так вы, сказывают некоторые осведомлённые товарищи, на мокром деле отличились?

— Как вы смеете! Взгляните на меня — интеллигентный человек. Шёл на свидание к даме сердца, вместо неё пришёл муж. Ударил меня головой в лицо. Я говорю: «Давай помиримся. И иди к моей жене». Три свидетеля говорили то, что говорю вам я. Все происходило у фонтана, в который мочился пьяный Пушкин. Там же этот ревнивый тип вынул нож, а мне знакомый армянин одолжил бутылку шампанского. Перед тем, как он хотел меня зарезать, я ударил его бутылкой. Чуть раньше и по голове. Что было дальше?

— Да, что было дальше? — Малина принял игру.

— Голова оказалась некачественной, а он — беспартийный, ещё и уголовный тип. Это меня спасло. Вначале мы дали следователю, затем — судье и прокурору. Последние двое оказались людьми честными: они дали мне сдачи — шесть лет за непреднамеренное убийство.

— Так они грохнули Фрукта, — прокомментировал исповедь Пельмень, лениво слушавший их разговор. — Фрукт шёл их вложить, а Филон стукнул его бутылкой по голове. Все правда.

— Фрукт был бяка, — улыбнулся Малина. — Не будем о нем вспоминать. Часы, насколько я уяснил, играются.

Филон нажал на кнопку. Часы открылись. Упоров (мог в этом поклясться) видел, как рука Малины сняла из-под крышки бумажку.

Филон вздохнул:

— Согласен. Но учтите — бока швейцарские.

— Когда они успели сменить гражданство? Прошлым годом на Челбанье их играл покойный Мышь, они были французские.

— Мышь-таки покойный? Быстро он это умеет делать!

— Губарь идёт, — ожил укравший мешок пшеницы мужик. — Злой шибко. Плохие, поди, вести.

— Ну, это точно амнистия, а ему с тобой расставаться не хочется.

— Дал бы Бог!

— Богу нынче не до нас: Гуталина ждёт на Страшный Суд.

Продолжая наблюдать за листком, Вадим видел, как он попал вместе с папиросой в руку Ворона и тут же — к Каштанке. Конечного адресата разглядеть не успел. Раздалась команда:

— Смирно!

Губарь прервал рапорт дежурного каким-то обречённым движением руки и, весь потемневший, прошёл мимо. Вислые щеки лежали на стоячем воротнике кителя серой мешковиной, лоб стянут в ребристые складки, отчего довольно стройное тело полковника кажется случайно подставленным под отжившую голову.

Он остановился, сцепив за спиной ладони, и, глядя на выпирающую за зоной лосиным горбом сопку, начал говорить:

— Хочу сообщить вам важное правительственное сообщение.

— Про амнистию! Про амнистию! — скулил хлебный вор.

— Вчера скончался…

Упоров почувствовал, как все в нём задрожало мелкой, противной дрожью.

— …великий вождь советского народа, Генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин.

Дознаватель Шерман приложил к глазам платок. Стало очень тихо, лишь чей-то звук булькнул пузырём со дна уснувшего озера и тут же растворился в глубоком молчании. Руки зэков потянулись к шапкам. Полковник переждал некоторое волнение в рядах заключённых и с пониманием посмотрел на не скрывающего своих слез дознавателя Шермана.

— Прекратить разговоры! — ни с того, ни с сего крикнул дежурный.

— …Ушёл из жизни гениальный продолжатель дела великого Ленина.

— Все бы вы ушли за ним следом!

Губарь побагровел, однако сдержался. И продолжил:

— …остались бессмертные идеи Сталина, его убеждённость, твёрдость, чистота и безжалостность к врагам социализма! Сталин умер. Дело его живёт и будет жить вечно! Нет на свете силы, способной одолеть им созданное!

— Как же теперь дальше-то? — спросил, прикрывая рот, испуганный мужичонка — хлебный вор.

— Не переживай, коллега, — успокоил его Филон и взглянул на свои часы без гражданства. — Все останется на своих местах. Даже ты.

— Равняясь! — разнеслось над плацем.

Стадник пнул в зад плачущего комсорга Днепрогэса:

— Педерастов тож касается!

Колос вздрогнул, точно в зад пнули его, и с презрением посмотрел на Руслана.

«Передумал», — решил, наблюдая за Колосом, Упоров. Его охватила непонятная весёлость.

— Миша, горе-то какое?! — сказал он. — Плакать хочется, а Стадник, сука, дерётся.

— По вас не скажешь, Упоров. Улыбаетесь. Для меня, действительно, горе. А отец… не знаю — переживёт…

— Переживёт. Старая гвардия. Ты, говорят, успел вчера с лауреата хорошие кони сдёрнуть?

Колос ухмыльнулся, опустив голову, глянул на ботинки.

— Ботинкам всё равно, кто их хозяин: лауреат или бывший чекист. Они должны служить живому человеку. Пётр Тимофеевич скончался…

— В один день с Иосифом Виссарионовичем. Вот бы тебе со Сталина ботинки стащить!

— Не кощунствуйте, Упоров! Нас может рассудить только будущее.

— На хрена мы ему нужны?!

Пельмень, чуть пыжась, сказал:

— Если побег поведу я, то и подельников мне подбирать.

— План кажи, — прервал его Федор Опенкин.

— Взрываем новую штольню. Пока будут откапывать дубарей, уйдём левым затопленным ходом, там уже подкопались.

Сидящий на корточках у порога сутуловатый детина в меховой безрукавке поверх брезентовой рубахи и в мягких эвенкийских ичигах громко вздохнул.

— Хочешь говорить, Чалдон? — спросил Дьяк.

— Сколь там копать-то надо?

— Час — полтора, не больше. Замокнем только.

— Кто имеет сказать?

— Мне можно? — спросил Упоров, вздумал было подняться, но Чалдон положил на плечо руку.

— Будете рвать штольню, в побег не пойду.

— Тогда тебя нет! — Чалдон воткнул перед собой нож и опёрся на рукоятку, как на трость.

— Спрячь приправу, — посоветовал Малина. — Он не из тех фраеров, которых можно напугать.

— Значит, договорились, — не обратив внимания на возникшее разногласие, сказал Дьяк. — Побег поведёт Малина. С тобой идут Пельмень, Чалдон, Вадим и этот самый Колос, проводником из зоны. Завтра сами решите. Понесёте кассу. Пуда четыре золотишка царского, да камушки. Две фигуры. Сорок патронов и граната. Чалдон знает, где остановить машину. Добудете если, её поведёт Вадим. Но шибко не рискуйте. Груз надо донести до места.

— Зачем нам Колос, Никанор?

— Сказано: за зону выведет. Груз понесёт. Потом решите, не дети.

— Когда? — спросил Пельмень.

— Сейчас, — ответил Малина, пряча под телогрейку наган со взведённым курком.

Михаил Колос вошёл в сарай в сопровождении Ираклия, который тут же снова ускользнул за дверь.

— Встань сюда! — Малина указал угол, куда надлежало встать бывшему чекисту. — И слушай. Это побег. Мы будем уходить через старый водовод.

— Он завален, — механически проявил свою осведомлённость перепуганный Колос, но тут же, спохватившись, стал сопротивляться. — Зачем вы мне это рассказываете? Знать не хочу ваших дел!

— Тебя просили только слушать! Со вчерашнего дня там есть лаз. Охрана пустила собак. Сегодня сторожит Герда…

— Герда, — повторил Колос, пытаясь изобразить недоумение. — Но при чем здесь я? Никакой Герды я не знаю.

— Ты её кормил, помнишь — Герда щенилась? Сам сёк: она лизнула тебе руку, когда ты вешал над вахтой флаг. Хочешь дожить до коммунизма?

— Но я… я не знаю, как она отнесётся ко мне сейчас. К тому же я вовсе не хочу!