Черная свеча - Мончинский Леонид - Страница 38

— Значит, Камышина вы не знаете?

— Откуда мне вольных знать — первый раз бегу.

— Выясним. — Скачков поднялся, весьма загадочный, крикнул в полуоткрытую дверь: — Дежурный!

Вместо дежурного вошёл Морабели, снимая на ходу перчатки, а немного погодя дежурный внёс два стула.

— Лицом к стене! — приказал срывающимся голосом Скачков.

За спиной посуетились, скрипнул стул, раздался знакомый, вызывающий уважение голос:

— Благодарствую!

Послышался хруст, должно быть, то хрустел пальцами нервозный Скачков. Он сказал об ответственности за дачу ложных показаний. Пошмыгал носом, после чего спросил визгливо:

— Вы знаете этого человека?!

Вызванный для опознания иронически хмыкнул:

— С затылка не каждого родного опознаешь.

— Повернитесь, Упоров!

Заключённый выполнил распоряжение и встретился глазами с равнодушным взглядом Камышина. Лицо белогвардейца изменилось до неузнаваемости. Оно порозовело, морщины расправились, пушистая борода осанисто расположилась на сиреневой байковой рубахе, придав всему облику опознавателя благообразный вид. Камышин смотрел как бы с портрета, сделанного хорошим фотографом в начале века.

Чуть погодя глаза, подёрнутые тенью внутреннего недоумения, сощурились, чтобы внимательней рассмотреть исхудавшего зэка. Заключённый и вправду разволновался: не ошибся ли, может, кто другой принимал от них тяжёлые мешки с грузом, так заинтересовавшие полковника Морабели?!

— Чужой. Таких не знаем, — пробасил Камышин, перестав разглядывать Упорова.

— А вы, гражданин Упоров, знаете сидящего?

— Уж такую бандитскую рожу запомнил бы.

— Товарищ следователь, оградите от оскорблений, — попросил, не меняя выражения равнодушного лица, Камышин.

— Прекратите лишние разговоры, Упоров! Вы, Камышин, объясните нам: каким образом он попал именно в ваш сарай?

— Мудрено ли дело для лихого каторжанина?

— Почему ваша племянница пыталась его накормить?

— Кому живого человека не жалко. Коснись даже вас, товарищ Морабели. А дети, они все добрые.

— Не такой уж она ребёнок. Семнадцать лет. Жених ходит…

— Женихов не приваживаем. Рано. Откуда ей знать было — перед ней злодей? Лицо человеческое.

— Тебя за бандита принял. Хе-хе! Ты почему с охоты пустой вернулся?

Бывший белогвардеец подарил полковнику недобрый взгляд, пригладил широкой ладонью бороду, после ответил вопросом на вопрос:

— Меня на допрос вызвали или на опознание?

— Отвечайте! — прикрикнул Скачков.

Камышин поднялся со стула и сразу навис над капитаном вставшим на дыбы медведем. Говорил он поверх вздёрнутой головы следователя, ни к кому не обращаясь:

— Покорнейше благодарю за приглашение. Закон мы не только уважаем, но и знаем.

Полковник усмехнулся, сказал:

— Посиди немного. Скоро закончим.

Камышин слегка поклонился начальнику отдела борьбы с бандитизмом и сел. Делал он все степенно, естественным образом. Но вид его показался Вадиму незаслуженно самодовольным.

«Возьму да расколюсь, — подумал про себя зэк. — Сразу рожу сменишь!» На него напал смех, и он напрягся, чтобы смех не вылез наружу. Веселье закончилось лёгким обмороком… Пальцы ватно хватали край стола, чтобы удержать потерявшее крепость тело.

— …Пусть посидит, — пришёл издалека голос, — видишь — совсем белый.

Далее последовал вздох, и тот, кто вздыхал, осуждающе произнёс:

— Шкодить умеют, отвечать духу не хватает. Хлипкий народ нынче садится, товарищ Морабели.

— Да, Камышин, ты прав, но он ещё не все сказал. Иди, понадобишься — вызовем.

К заключённому прежде пришла тошнота, а следом за ней вернулись краски и голоса. Все стало таким, каким должно быть, только тело стягивала поперечная боль.

— Распишитесь, Упоров. Здесь и здесь. Дежурный, заключённого — в камеру.

Он сложил за спиной ладони и пошёл, сожалея, что не расхохотался, в психушку бы отправили. Оттуда, говорят, двое бежали с концами…

Лезвие ножа застыло у самого горла, затем он увидел гостей. Всех сразу, как в блеске зарницы. Их было трое. Четвёртый мгновенно исчез за дверью, оставив в камере пристальный лисий взгляд.

Зэк вспомнил похороны деда. Надёжный дубовый гроб с витыми ручками, чёрный бархат, льняная рубаха, таинственный, невесть откуда взявшийся запах ладана.

Зеркала, по недосмотру, стояли в белых саванах простынок. Отец потом ругался, но негромко и без злобы, просто, чтобы высказать своё партийное отношение.

Деда провожал почти весь город.

«Тебе суждено умереть на нарах, как и положено настоящему бандиту. Похорон не будет…» Он не успел пожалеть о похоронах и подумать о том, что прежде смерти будет боль. Его окликнули:

— Здравствуй, Вадим! — Иезуит улыбался, как старому знакомому, но нож все ещё был у горла.

— Здравствуй! — прохрипел Упоров. — Вы что, не можете без примочек?! Убери перо!

Нож убрали, тут же сутулый зэк с хищным лицом и белыми, ухоженными руками удачливого картёжника спросил:

— Куда ушла воровская касса?!

Нож застыл сантиметрах в десяти от его шеи. Он успел сообразить: «Они сами по себе. Их никто не посылал».

— Какой груз, баклан поганый, какая касса?! Ты что буровишь?! Мне вышка за мусора корячится!

— Не хипишуй, Вадим. Нас сходка послала. Вы уходили в побег с воровской кассой.

— Я уходил с одной пиковиной. Деньги ваши в глаза не видел. Мусора с тем же вязнут. Надоело!

— Да ты что буровишь, лох поганый, там же рыжье было!

— Мне какая разница?! Пустой уходил. В Таёжном бомбанули «медведя». На том и опалились.

— Слышь, Иезуит, разреши, я ему брюхо вскрою… — свистящим шёпотом предложил незнакомый Вадиму зэк.

— Нуждаешься в моей жизни? — спросил Упоров, чувствуя, что тот действительно хочет его убить. Тем не менее заставил себя расстегнуть телогрейку, затем рубаху. — Режь! Забирай! У меня больше ничего нет.

Сутулый зэк решительно спрыгнул с нар, но Иезуит оттолкнул его к стене.

— Потерпи, Гоша. Что говорил Камыш на очной ставке? Запахни, запахни гнидник-то. Видали мы животы, и что в животах — видали. Ну?!

— О чем с тем бесом говорить — первый раз вижу! Погляделись да разошлись при своих интересах.

Из-за двери выскочил незаметный зэк с лисьим взглядом:

— Линяем! Мусор волнуется.

— Сейчас! — Иезуит почесал за ухом. Он был явно разочарован разговором и, продолжая обдумывать ситуацию, смотрел в лицо Упорова бесцветными глазами уснувшей рыбы. — Помни — убить тебя никогда не поздно…

Глаза его начали наполняться злобой, готовой выплеснуться в удар ножа, и Упоров уже знал: теперь надо только слушать, спокойно и внимательно, чтобы не возбудить действия. Он так и сделал.

— И мы убьём тебя, если ты дешевнешь, Фартовый. Говоришь вроде бы складно, но веры нет у меня. Сомневаюся… Пока прощай!

Странное дело: заключённый смотрел вслед своим несостоявшимся убийцам, но думал о той зеленоглазой девчонке в подшитых кусками автомобильных покрышек валенках. Ей уже семнадцать!

— И её зовут Наташа Камышина, — сказал зэк вслух. — Очень приятно. Меня зовут Вадим. Должен заметить — у вас серьёзный дядя, а вы такая милая.

Казалось, все его заботы сосредоточились в огромных глазах юного длинноногого существа, но следующее открытие отсекло радость одним махом:

— Кто их послал?!

Зэк поднялся на нарах. «Если Морабели, это была просто проверка твоих показаний. А если Дьяк? Ему есть о чём беспокоиться… И когда-нибудь тебя попросят залезть в петлю, чтобы не волновать старого вора».

Для него ночь кончилась. Он метался по камере, ловил вшей, нянчил сломанные ребра и искал выход, но войти в игру оказалось куда легче, чем из неё выйти.

Игра продолжалась. Он стал в ней козырем…

Когда судья произнёс: «К высшей мере наказания!», Вадим постарался не думать о том, что стоит за приговором. Он смотрел в зал. Прошёл глазами золото погон, ответил грустной улыбкой на торжествующий взгляд женщины, которая плюнула ему в лицо у конторы прииска. Ей и сейчас очень хотелось крикнуть «ура!», но она не рискнула, задушив в себе рвущееся наружу желание. Наконец он увидел то, что искал: из-за плеча надменного полковника Полозкова выглядывал большой зелёный глаз, розовое от волненья ухо и тугая коса на прямом плече. Зэк ей подмигнул. Знакомый глаз болезненно сузился, зелень поблекла и появилась слеза. Сидевший рядом с ней бравенький лейтенант из оперативной группы что-то сказал, с опаской поглядывая на полковника, Она не ответила. Приговорённый улыбнулся: ему была приятна строгость девчонки, о лейтенанте думать не хотелось, как и о тяжёлых шагах за дверью камеры на избранном кем-то рассвете.