Черная свеча - Мончинский Леонид - Страница 46

— Тебе эту мразь жалко?!

— Мне больные в бригаде не нужны!

Бугор надел сапог, постучал каблуком по доскам, ещё раз обратился к Чарли:

— Брось шапку Филина. Иду к ворам…

Лёд потрескивал на узких амбразурах окон, да одинокий храп ограбившего музей революции жулика тревожил насторожённый покой барака.

Бугор помялся, кашлянул в кулак, тем же кулаком вытер розовую грушу носа, завернув её к самому уху.

— Настенька! Настенька! — заметался на нарах спящий зэк. — Билеты где?!

— Поканал Ключик, да ещё с Настенькой! — Чарли опустил глаза. — Везёт же людям!

— Верно говорят, в музей он лукался? — спросил Тят-тяп.

— Такие вещи враги народа должны знать назубок, — Чарли с недоверием разглядывал зэка, — Ключик залепил классический скачок в это самое хранилище революционных ценностей. Спёр наган Феликса Мундеевича Дзержинского…

— Брешешь?!

— Я?! Я брешу?! — Чарли был готов расплакаться. — Чтоб ты знал, вражеская морда, у меня в своё время было три партийных билета и орден Ленина! Не веришь мне, давай спросим у Ключика.

Чарли ткнул локтем в бок спящего зэка и прошептал:

— Ключик, голуба моя, где волына Мундепча?

Спящий мгновенно сбросил одеяло, оглядывая барак мутными глазами, начал натягивать ватные брюки, служившие ему подушкой.

— У Настеньки стебанули билеты! — радостно сообщил ему Чарли.

— Что? Зачем будишь, дурогон?!

— Враги народа интересуются фигурой Феликса. Купить хотят.

Ключик посмотрел в полном недоумении на наглого и серьёзного Чарли, морща и без того измятый лоб. Сообразив в чём дело, выругался:

— Дурак! Тебе лечиться надо.

И снова спрятался под одеяло прямо в ватных брюках.

— Кремень: такого тремя пайками не расколешь, — сокрушался Чарли. — Сам железный, что твой Феликс, у которого он фигуру увёл. Это ещё что! На Иркутской пересылке деда встречал. Помнишь, Гнус, он вес Сталина с царём путал?

Едва пришедший в себя Гнусков хотел отмахнуться, но, уловив общий интерес, сказал:

— Ну, как же? Иван Иванович Калита.

— Верно. Почтеннейший человек. Так тот Иван Иванович… — Чарли оглянулся по сторонам, перешёл на полушёпот, едва шевеля синими губами: — Ильича от триппера врачевал. Партийная тайна, и потому прошу…

— Иди ты?! — Верзилов перестал чинить сапог, уставился на Чарли. — На ком же он словил эту заразу? Занятой такой человек. Неужто на Надежде Константиновне?!

— Не, — покачал головой Чарли и вздохнул, глубоко переживая трагедию вождя, — была в Питере одна шлюха, Революцией звали…

— Замолчи, звонок поганый! — Лука сунул под матрац целую руку, выхватил припасённый на всякий случай железный прут — Не пятнай человека! Он как лучше хотел!

— Напрасно вы, Лука Романович, проявляете не свойственные советскому человеку звериные инстинкты. Что касается Владимира Ильича, так он тоже живым был…

— Для меня Ильич и сегодня жив! Он — совесть нашего государства!

— Согласен! А раз живой, значит, хочется. Верно, сидельцы? Тебе же хочется. Руку-то, сказывали, о член стёр. Говоришь — на фронте утерял.

— Ах ты, дезертир поганый!

Верзилов едва успел поймать за ногу кинувшегося на Чарли Луку и водворить на место. Бельмастый укоризненно скривился:

— Э-э-эх! Вижу, какой вы ленинец. Поди, и книжек его не читали. Ильич, между прочим, писал в седьмом томе на девятой странице…

— На какой?! — поразился осведомлённостью Чарли бородатый бандеровец, изучавший в лагере по букварю русский язык.

— На девятой, сказано! Чую, Грицко, невнимательно читаешь труды Основателя. А голова у тебя совсем пустая, и туда не только Ленина, Маркса вместе с бородой затолкать можно, хоть он и алкоголик.

— Маркс — алкоголик?! Гоношишь, пивень хромой!

— А пол — Германии кто споил?! Наши пролетарии, думаешь, по трезвости забузили?! Большевики водку закупили у царя, потом сказали: «Вся власть — Советам! Гуляй, рванина, от рубля и выше!»

— Ты за водку опосля расскажешь, прежде скажи, что он у той книжице на девятой странице писал? — осторожно поинтересовался из угла спаливший по пьянке сельский совет старичок.

— Он писал… — зэк взялся расставленными пальцами правой руки за лоб и задумался, нагнетая интерес. — Чо писал… А! Это была гениальная мысль. Троцкого едва кондрат от зависти не хватил. Они же кантовались с Картавым, пока власть брали, а как взяли — дружба врозь и кто кого сгребёт…

— Ты скажешь, что он там писал?! — не вытерпел Верзилов.

— Ну, ты даёшь, Степан! Кто ж того не знает?! Прямо так и написал с характерной для себя прямотой и краткостью: «Мусора, руки прочь от Чарли!»

После этого зэк не смог сдержаться, захохотал, вытирая слезы и приговаривая:

— Бляди дурные, сидят по ленинским заветам — и у него же правду ищут!

Первое время болтовня Чарли занимала Упорова, но, постепенно отстраняясь от барачных разговоров и злого веселья, он вспоминал, что портрет Ленина появлялся в их доме всякий раз перед приездом отца. Строгий. в длинной кавалерийской шинели и с орденом на широком отвороте, он поднимался по высоким ступеням крыльца, придерживая левой рукой саблю. У отца были большие, сильные руки, на них удобно сидеть, ощущая тёплую надёжность. От него пахнет вчерашней вечеринкой красных командиров и распускающейся во дворе сиренью.

И в тот раз отец высоко его подбросил, он стал выше деда и улыбающейся мамы. Он летал до тех пор, пока ему не стало страшно. Затем они остановились у портрета бородатого человека с цепкими глазами, чуть прищуренными и лукавыми. Мальчик впервые увидел их так близко, перестал смеяться… У отца напряглись руки, стали неудобными, жёсткими, чужими, это были руки, выполняющие неприятную обязанность. Глаза напротив продолжали разглядывать мальчика с требовательной строгостью, ему захотелось опуститься на землю. Он по-детски просто и правильно оценил приближение насилия и тоже сжался, как отец, они уже были едины в чувстве, но один собирался солгать, другой был ещё слишком мал, чтобы понять назначение лжи.

— Кто это? — отец подносит мальчика вплотную к портрету.

— Ленин, — произносит он, отвечая глазам напротив.

— Дедушка Ленин. Ну скажи: дедушка Ленин.

— У меня есть дедушка. Мне хватит.

— Ленин — дедушка для всех советских детей. И для тебя.

— Мне другого не надо.

Отец едва справляется с раздражением. Он — командир, привык, чтобы его слушались, и сам умеет слушаться. Голос звучит с натянутым спокойствием:

— Ильич был очень добрым человеком, другом детей. Великим революционером и мыслителем. Ленин думал о твоём будущем.

— Мой дед сказал — нашу церковь сломал Ленин. Это правда, папа?

Взгляд отца блуждал по окнам, он силился найти убедительный ответ, а щеки его уже не дышат весной и сиренью, сквозь поры, пробивается устойчивый запах конского пота. Такой же свежий, острый запах отец приносил с собой после учений, вместе с пылью на хрустящей портупее и ножнах сабли.

На этот раз отца привёз блестящий автомобиль, но запах конского пота остался при нем и стал ещё более резким, после того как он не смог справиться с вопросом сына. Красный командир был растерян, вместе с тем — сердит. Быстро опустил мальчика в не успевшую остыть постель, молча пошёл в гостиную. От резкого звука шпор неприятно тренькает в ушах. Что-то произошло, отчего хочется плакать или вскочить и нарисовать поссорившему их Ленину рога. Мальчик прячет лицо в мягкую подушку. Наступает темнота, поверх которой остаётся напряжённый детский слух.

Наверное, сердитый там, в гостиной, но в детской просто голос без окраса, сказал:

— Ты мог не делиться своими соображениями относительно Ленина с внуком. Он — вождь. Я сражался под его знаменем и за его дело.

— Твой вождь, Сергей, ты и объясняй. Для меня он — мучитель русского народа, палач царской семьи. Нынче мой вождь — Иисус Христос. За ним иду!

Отец что-то переставил с места на место с насильственным стуком. Теперь они говорят громко, забыв о затаившемся внуке и плачущей маме.