Черная свеча - Мончинский Леонид - Страница 51

— Заратиади, — попросила грека сестра. — Уступите своё место.

— Почему я? Самый небритый, что ли?!

— Остальные — после операции…

— Иди ко мне, Борис.

— С тобой опасно. Лучше к безногому: места больше. Подвинься, футболист.

И опять в воздухе плавает запах крови, лёгкий, но удивительное дело — он перебивает все более сильное и гнилое. Он — над всем. Очистительно живой, волнующий, как утренняя прохлада на помойке.

Раненого положили со всей возможной осторожностью, точно он приходился близким родственником каждому из четырех носильщиков. А потом тот, кто стоял к Упорову спиной, повернулся и сказал:

— Здравствуй, Вадим! Видишь, как нас…

То был Федор Опенкин. Левая щека Федора вздулась, рукав телогрейки наискось располосован бритвой, глаза проданной хозяином собаки смотрят с грустной улыбкой.

— Здравствуй, Федор! — ответил Упоров. — Кого принёс?

— Николая Александровича. Ну, артиста. Нешто не признал?! Воров суки режут, Вадик. Как скот. Отречения не просят, режут, и все тебе тут.

— Николай Александрович жив? — Упоров не хотел знать о воровских проблемах: у него были свои, не лучше.

— Не жилец, это точно. Сонного по хребту Секач топором отоварил. Суки — они и есть суки.

Из распахнутой настежь двери дежурного врача раздался голос сестры:

— Нет, Гера Яновна. Я не успела его осмотреть. Охрану сняли. Доктор Зак трезвый. Скоро придёт. Понятно: отправить посторонних, прогреть операционную. Будет лучше, если вы вызовете охрану. Извините.

Звякнула трубка телефона. Сестра вошла в палату, сказала, обращаясь к тем, кто принёс Очаева:

— Вам надо уходить, ребята. Приказ. Идите. Я закрою дверь.

Каштанка подмигнул Упорову, стараясь держаться небрежно:

— Прощай, Вадим! Вряд ли свидимся.

— Прощай, Федор! Надеюсь, ты мне не завидуешь?

— Да нет. Я тебя просто уважаю, хоть ты и не вор…

Зэки пошли ленивой, шаркающей походкой бывалых людей, не выдавая своих переживаний. Они уже были за дверью барака, когда дежурная сестра, спохватившись, отбросила деревянный засов и крикнула:

— Федор! Федор!

Опенкин шагнул на свет, не убирая руки из кармана телогрейки, спросил неестественно громко:

— Ну, я — Федор! Чо кричишь?!

— Вы должны остаться, Вадим сказал — вас могут там убить.

— Да ладно! Какая разница… — ему было неловко перед женщиной.

— Вернитесь, Федор!

— Вали сюда! Они тебя-то обязательно грохнут! — Упоров стоял за спиной Донсковой, запахнувшись в серый больничный халат.

Опенкин по-кошачьи застенчиво крутнул головой, нехотя вошёл, бормоча под нос что-то о напрасных хлопотах и неприятностях сестрицы за его трижды отпетую, никому не нужную душу, которой он ничуть не дорожит.

— Посидите до утра в кладовке, — быстро опередила его Лена. — Здесь не сыро. Можете подстелить матрац, лечь прямо на пол.

Она закрыла на ключ дверь, помахав рукой Упорову, пошла в операционную. Зэк смотрел ей вслед и думал, что если бы все женщины России были на неё похожи…

О, господи, они сейчас бы гуляли по набережной портового города, между ними ковылял бы сынишка. И никаких тебе революций, социализма, лагерей, сук и воров.

Такие женщины творят мир…

Властный, требовательный стук в дверь заставил его поторопиться к койке. Гера Яновна ворвалась в помещение, на ходу надевая белый халат с голубой окантовкой по линии карманов. Она подняла успевшую намокнуть простыню над Очаевым, процедила сквозь зубы:

— Сволочи!

— Суки, — поправил начальника медицинской службы безногий.

— Молчать! — закричала Гера Яновна. — Донскова, завтра же выписать это дерьмо! Больного на стол. Хотя…

Она прикусила нижнюю губу, что-то про себя соображая, но всё-таки упрямо мотнула головой:

— На стол! Что вы стоите, Зак?! Шевелитесь!

Очаева погрузили на носилки. Он уже не стонал, лишь грудь иногда высоко вздымалась и из неё вырывался свистящий выдох.

— В собственной зоне режут. Пришлые! Когда ж такое было?! — ворчал одноногий. — Смельчали воры.

Часа через полтора сильнейший удар в дверь оборвал разговоры. Упоров вынул из-под подушки скальпель, спрятал в рукаве. Удары начали повторяться с нарастающей скоростью. Грек не выдержал, закричал:

— Что они там, взбесились?!

Из операционной вышла сестра, подошла к двери и, убрав с лица повязку, спросила:

— Кто там?

— Свои. По поручению подполковника Оскоцкого. Открывай!

— Все на операции. Я не имею права.

— Открывай, стерва! Высадим дверь!

Знакомые слова и интонация заставили Упорова сжаться под одеялом.

Деревянный засов заскрипел под тяжестью навалившихся тел. Дверь начала со скрипом рушиться.

— Заключённая Донскова, откройте!

Гера Яновна стояла в забрызганном кровью халате, опустив в карман ладонь в резиновой перчатке. При этом вид у неё был очень негостеприимный, чтобы не сказать — взбешённый.

Широкий засов с натугой отошёл в сторону. Удар ногой распахнул двери, и из темноты стоящей за порогом ночи возник человек в бешмете. Он внимательно оглядел все углы, подчёркнуто не замечая стоящих перед ним женщин. Высморкался и произнёс гортанным басом:

— Входи, хозяин. Тебя ждут.

«Пришли за твоими руками, — Упоров сжал рукоятку скальпеля, отвлекаясь от возникшей в животе боли. — Тебе боль может и не понадобиться. Ты обязан стать её хозяином. Так нужно».

Но возводимая им преграда воли была хрупкой, боль не утихала. Потом качнулся мир — весь целиком, включая время. Вначале было впечатление — тают предметы, расплываются, как рисованные непрочной гуашью под дождём. И уже затем — более странное, пугающее ощущение. Вадим понимал — он не мог их видеть, но удивительно просто перенёс обострившееся внутреннее зрение, перед которым разыгрывался театр теней, как первое действие, следом — совершенно безумный спектакль создания людей из ничего. Ведь только что были тени… Бледный, почти невидимый мастер ткал колеблющуюся плоть, так ловко, словно создавал что-то ужасно привычное. Подобным образом рисуют дети, стремящиеся передать внезапно возникший в их вольном сознании образ побыстрей, чтобы он не сбежал из шаловливой памяти. Все они, стоящие у входа, скорее напоминали красноватой одинаковостью революционных солдат, нежели заключённых с расширенными полномочиями добровольных воспитателей и яростных искоренителей порока.

На первый взгляд, это выглядело несколько нелепо, театрально, странно, хотя зависший в метре от грязного пола топор с тёмными пятнами крови народного артиста СССР Очаева на тусклом лезвии не казался чудом или чудачеством. У него была своя роль: топор должен упасть на твои руки, чтобы их отсечь от остального тебя…

Искорка внимания предполагаемой жертвы задержалась на холодном лезвии, соскользнула с него, и Упоров снова увидел тех, кто занесёт топор.

Они ещё не излучали страха, не задыхались ненавистью, как представлял он себе, но были, несомненно, послушны, и это стало поводом для беспокойства. Впрочем, настоящая опасность возникла в момент, когда тот самый темнобордовый тип, точно губка, вобравший в свой резкий силуэт угрожающие цвета, проскользнул между послушными гостями с лукавым смешком в насторожённых глазах. Однажды он уже мелькал перед глазами на воровской сходке, такой же ускользающе знакомый, носитель не постижимых разумом целей.

С реальностью сумрака. В сумрак же нельзя поверить?

Это состояние. Состояние греха имело цвет и форму… стлавшуюся по живым предметам. Оно объявило себя, возможно, для того, чтобы ты ничему не удивлялся в будущем, а будущее твоё — смерть. Смотри! Темнобордовый призрак чётко наложился на силуэт одного из заключённых с расширенными полномочиями добровольных воспитателей, вошёл в него, будто они никогда не расставались, и весь фокус состоит в несовершенстве твоего зрения. Ты просто увлёкся не той видимостью, не то и получил…

Правда, секундой позже они снова разошлись, на мгновение стали сами по себе. По это никак не говорило о несродности особ, скорее — о бесовской шутке, после которой все вошло в прежние границы. Цельный, радостный Салавар стоит перед начальником медицинской службы с лучистой непогрешимостью в обожающих жизнь глазах.