Черная свеча - Мончинский Леонид - Страница 69

Перед дверью, на которой висел плакат, изображающий молодого чекиста, зорко смотрящего вдаль, старшина остановился, произнёс, как приказ:

— Здесь!

Выразительно щёлкнул крышкой карманных часов, но тем не успокоился и постучал по крышке жёлтым ногтем.

«Бдительность — наше оружие!» — прочитал заключённый подпись под портретом чекиста, прежде чем толкнул фанерные двери караульного помещения.

У зарешеченного окна, рядом с Никандрой Лысым, он увидел Наталью Камышину в приталенном клетчатом пальто и со слегка подкрашенными губами, как-то не гармонирующими с её застенчивой школьной улыбкой. Лысый был одет в шикарный габардиновый плащ поверх чёрного китайского костюма. Он, как всегда, серьёзен, по палец держал в розовой ноздре утиного носа, а потому выглядел немного дураковато. Потом они пошли ему навстречу. Она — пляшущей «ёлочкой», Никандра несёт в нескладной походке скрип новых лаковых ботинок.

— Здравствуйте! — говорит она, но вначале зэк чувствует тепло узкой ладони, лёгкое пожатие и запах духов. Глаза уже не детские, чуть с лукавинкой, глаза знающей себе цену женщины. Он хотел сказать: «Вы совсем взрослая, Натали!», но в последний момент, решив пофасонить, произнёс с чопорным поклоном:

— Мне очень приятно!

И вновь, как на приёме в кабинете хозяина, почувствовал устоявшийся запах собственного пота, стойкий даже здесь, в вонючей караулке. Наташа поднялась на носки тупоносых туфель на китовом усу, поцеловала его в щеку.

— Я знаю — вы стали начальником, Вадим, и потому такой важный. О вашей бригаде столько разговоров!

Он попытался собраться с мыслями, ответить что-нибудь значительное или остроумное, однако, вспомнив про выразительный щелчок карманных часов старшины, выпалил:

— Это ещё цветочки!

И покраснел, проклиная себя в душе за бестолковый выкрик, заговорил о другом:

— Хорошо, что вы пришли, Натали. Такая замечательная неожиданность. Раньше вы приходили только в мои сны… Как поживаете?

Теперь покраснел Никандра. А он, забыв про присутствие бывшего бригадира, собственные запахи, ничего не видел, кроме её удивительно зелёных глаз, и хотелось только одного: чтобы у всех ментов на вахте остановились часы…

Наташа пожала плечами, повторив его вопрос:

— Как поживаю?… Если одним словом, то — скучно. Штурм Ленинградской консерватории закончился поражением. Поступила на заочное отделение института культуры. Слабое утешение. Буду работать художественным руководителем поселкового клуба: два — с прихлопом, три — с притопом. Ещё у меня появился братец. Оказывается, шесть лет назад дядя познакомился в Сусумане с женщиной, тоже из бывших. Сейчас они живут в нашем доме. Мария Федоровна старше меня на десять лет и мы — на «ты».

— Значит, вам не будет одиноко… Впрочем, я говорю глупости: такая девушка не может быть одинокой. Тот блестящий офицер все ещё при вас?

Она не обиделась и, как чисто чувствующий человек, дала возможность остыть вспыхнувшей ревности. Смотрела рассудительно, вроде бы долго готовилась к этому вопросу:

— Блестящий офицер по имени Шура — студент академии имени Дзержинского. Почти казарменное положение. Если можно, я несколько преувеличиваю, но когда мужчина делает карьеру, даже любовь для него становится обузой. Шура делает карьеру, я — дочь репрессированных родителей. Ещё вопросы будут?

— Не могли бы вы хоть изредка навещать меня не только в снах?

— Буду приезжать. С вашего позволения, назовусь вашей невестой.

— Хорошая мысль, — сделал попытку улыбнуться Лысый.

За дверью кашлянул суровый старшина. Упоров заторопился:

— Ваш дядя, Наташа, как он отнесётся к этой затее?

— Дядя? Что вы?! Он убеждён: я — серьёзный человек. И это действительно так, Вадим.

— Я люблю вас, Наташа! Слышите — люблю!

Она опять сменила взгляд озорной девчонки на серьёзный, взрослый, а он поразился скорости, с которой все произошло.

— Пока только слышу, — перед ним стояла задумчивая красивая женщина. — Возможно — почувствую. Ведь что-то меня влечёт…

Старшина возник на пороге караулки, голосом, исключающим возражения, произнёс, щёлкнув крышкой часов:

— Свидание окончено!

— Да обожди ты, Мышелов! Полминутки обожди! — махнул на старшину, как на заблудшую корову, Никандра. — Не видишь, что ли?!

— Заключённый Упоров! — старшина не взглянул в сторону Лысого. — Немедленно покиньте помещение!

Её губы коснулись щеки зэка.

— Идите, Вадим. До свидания!

Заключённый сложил руки за спиной, прошёл мимо посторонившегося старшины, но его остановил голос Никандры:

— Постой, Вадим.

Бывший бригадир повесил на плечо Вадима авоську.

— Это тебе! Ребятам привет передай.

— Твои земляки там немного…

— Знаю. Не переживай — уладится.

Старшина Мышелов протянул руку, снял с плеча Упорова авоську. Развязал белую бельевую верёвку, заглянул внутрь.

— Чо мацаешь?! — возмутился задетый отношением старшины Лысый. — Серякин лично проверял.

— Лишней бдительности не бывает, — спокойно парировал наскок Мышелов, — банки почему не вскрыты? Нарушение.

— Вскрой! Проверь! Чтоб тебя от твоей бдительности понос пробрал!

— Мой понос — моя забота. Свиданий тебе, Лысый, больше не видать. Заключённый Упоров, вперёд и шире шаг!

— … Зачем вы так, Никандра? — слышит он за спиной её голос. — Надо было вежливо. Он же — при исполнении.

— Серякину напакостить хочет. Почуял слабину у человека, шакал!

— Серякин ваш тоже хорош! Вы видели, как он себя нахально вёл?

Заключённый непроизвольно замедлил шаг. Ему хочется найти Серякина и дать капитану по башке…

Серёжу Любимова на Кручёном знали все. Он выполнял обязанности почтальона, отвечал за самодеятельность, имел забавную даже для Кольты кличку Убей-Папу. До начала своей довольно продолжительной отсидки жизнь юноши из семьи советских аристократов складывалась прочно, надёжно, по схеме, не доступной пониманию людей, не знакомых с тайнами государственного строительства. Папа много работал и много пил, мама не работала, но пила не меньше папы, потому Серёжа родился восторженным мальчиком с открытым, но слегка заторможенным сознанием, в которое нанятые педагоги из «бывших» безуспешно пытались вложить кое-какие знания по кое-каким наукам. После окончания школы он получил своё законное место в институте международных отношений. Впереди лежала ровная дорога с вешками от первой должности работника посольства в недоразвитой африканской стране до персональной пенсии и персональной могилы на Новодевичьем кладбище.

Перед самым окончанием института ему подыскали достойную невесту из семьи потомственных революционеров. Анжелика работала в аппарате ЦК ВЛКСМ.

Девушка была расчётлива, деловита, и он её любил.

Во всяком случае, мама говорила его будущей тёще — жене заведующего отделом ЦК КПСС:

— Серёжа без ума от Анжелики. Когда они идут по улице, все оглядываются.

Мама лгала: они никогда не ходили по улице пешком…

Однажды Серж, как его звала Анжелика, затащил суженую в свою комнату, захлёбываясь от нетерпения, предложил устроить репетицию брачной ночи. Невеста вынула из крашеного рта американскую сигарету, пустив в лицо Серёжи дым, целомудренно произнесла:

— До свадьбы — ни-ни!

Он ждал свадьбы, как алкоголик открытия пивного ларька. Верил ей, как можно верить только секретарю партийной организации, пока не застал в дачной постели… с папой. Оказывается, их сожительство стало традиционным с момента появления девушки в доме Любимовых.

Потерявший голову Серёжа кинулся к маме. Она схватила кремлёвский телефон, но… трезво взвесив последствия, налила сыну стакан виски. Мать и дитя пили два дня, даже не заметив того, что стали любовниками. Все случилось как бы само собой. Мстительно и страстно. Тем дело могло кончиться, умная мама говорила:

— Теперь вы в расчёте, сынок. Но Анжелику нам надо сберечь…

Вмешался случай: в спальню вошёл неожиданно примчавшийся по звонку домработницы папа. Он был взбешён.