Черная свеча - Мончинский Леонид - Страница 9

— Ваши, гражданин начальник. Почерк не узнаете?

— Значит, заработал!

И уж забыв о побитом воре, уставился на второго заключённого, слишком спокойного, чтобы лейтенант мог в это поверить.

— У вас, Упоров, было время подумать о своей судьбе. Советую не примыкать ни к каким группировкам, особенно к тем, к которой принадлежит этот тип…

Телефон за дверью прервал это нудное наставление. Короткий сигнал перешёл в дребезжащий металлический хохот.

— Снимите кандалы, — лейтенант говорил уже с порога боковой комнаты. — Обоих — в карантинный барак.

Он пробыл в комнате не более минуты и снова появился на пороге, но без шинели.

— Старшина Мякшин! В шестом бараке — труп. Убийцу — в карцер!

— Взвод! — рявкнул пожилой старшина, застёгивая широкий офицерский ремень. — В ружьё!

Солдаты загрохотали сапогами и, разобрав оружие, выбежали на улицу.

Носатый конвоир терпеливо дождался их ухода и, подавив зевок, скомандовал зэкам:

— Руки — за спину!

Снял кандалы, положил их в рюкзак и кивнул в сторону двери с короткой табличкой: «Стой! Предъяви пропуск!»

Рассвет уже подбил соболиную шубу ночи голубым песцом молодого утра. Стало проглядней, и фигуры часовых на вышках обозначились застывшими куклами. Звёздный свет пошёл на убыль, растворяясь в робком рождении дня, звезды посерели какой-то чахоточной серостью, смотреть на небо стало неинтересно.

Вадим вспомнил своё последнее утро во Владивостоке с такими же серыми звёздами на небе. Он возвращался на корабль по утренним улицам вместе со старым официантом ресторана «Золотой Рог», и тот устало кивал на копошившихся в подворотнях дворников:

— Вдивляюсь! Нет, это меня просто поражает!

Раньше каждый дворник мечтал найти золотой червонец, который потерял пьяный купец. Интересно, что ищет советский дворник?

Ему объяснили в кабинете следователя — и про дворников и про многое другое, о чём он шутливо спрашивал у своих клиентов.

Взволнованный старик попросил воды, ему дали в лоб, и задавать вопросы стало некому…

«Дед мог обслужить в долг, — думал заключённый, шагая по мёрзлой дорожке. — Если бы такой нашёлся среди чекистов и дал тебе в долг немного свободы… Недельку! Нет, маловато. Хотя бы месяц, и можно досиживать. Дурак! Ты ещё сидеть не начал!»

От внутренних переживаний он даже не почувствовал, как его обыскали у входа в карантинный барак.

Двери барака открылись после двух длинных звонков и удара по рельсу. На пороге возник высокий простуженный старшина, кашлянув в кулак, спросил с раздражением в хриплом голосе:

— Кого ещё тут черти принесли?

— Двух прими, Кокошкин. По спецнаряду прикатили.

— Масти какой?

— Один из воров, Каштанка это. Другой — политический из замка.

— Шмонали?

— Да. Оттуда чо привезёшь?

— Есть ловкачи… Из замка? — бубнит Кокошкин. — По запарке небось залетел. Оттуда добры-то не возвращаются.

— Залетел, как положено, гражданин начальник, — не утерпел задетый небрежным тоном старшины Каштанка.

— А ты вообще глохни! Не то под раздачу попадёшь!

«Не стоило с ним заводиться», — подумал Упоров, наблюдая за тем, как старшина поднимает задвижку и смотрит в камеру. После этого повернул в замке ключ, отбросил со звоном засов.

— Входите, членоплеты!

Они вошли и остановились в шаге от порога. За спиной лязгнул засов.

Камера встретила новичков выразительной, насторожённой тишиной. Но тишина была нетерпеливой, а потому скоро кончилась, и Каштанка, чуть ёрничая, проговорил:

— Приветствую уважаемых каторжан!

Ему не ответили. Тогда он повернулся к Упорову и сказал:

— Нс обижайтесь: народ устал на трудовой вахте!

Вадим пожал плечами, продолжая осматриваться.

Камера была опоясана двухъярусными нарами, сколоченными из толстого листвяка. Посредине стол, привинченный к заплёванному полу массивными болтами.

Справа от двери параша, на ней старый узбек, сохранявший вид почтённого аксакала.

Пахло человеческим потом, прелой кожей, ещё чем-то всегда тюремным, наверное, потным страхом.

Вадим остановил взгляд на задумчивом узбеке, и тот сразу начал тужиться, имитируя запор.

Каштанка неожиданно психанул:

— Да что это за кодляк, в котором нет места приличным людям?! Или вам глаза не служат?!

В левом углу на верхних нарах, где двое играли в карты, закрутили головами. Не принимавший участия в игре громадный зэк с наколотой на щеке бабочкой потребовал с угрозой:

— Кажи масть, гости!

Тут же с нижних нар соскочил шустрый, похожий на зачумившуюся обезьянку кавказец и, пощупав телогрейку Упорова, предложил:

— Слышь, мужик, играем гнидник?

— Оставь меня в покое, — попросил шустряка Упоров.

— Ну, чо ты менжуешься, легавый буду! В нем уже двадцать сидельцев умерло. Ставлю рубаху с одной заплатой.

— Ты будешь двадцать первым, — уже сурово предупредил кавказца Вадим, чувствуя — тот подскочил не случайно.

— Я вас спросил за масть, гости! Почему молчим?

Тот, с бабочкой на щеке, уже спустил с нар ноги в сапогах ручной работы.

— За мою масть, хозяин, можешь спытать у Заики. И придержи язык, пока он у тебя во рту, а не в моем кармане!

Один из играющих захлопнул в ладонь три карты, сощурившись, поглядел вниз.

— Ба-ба-батеньки, никак Каштанка?! Говорили, тебя в замок устроили, поближе к врагам народа.

— Рылом не вышел для замка. Вчера мы слиняли с той командировки. Этот каторжанин… — Федор Опенкин положил руку на плечо Упорова, — почти два года пролежал в сейфе.

— Надо же! — Заика сделал удивлённые глаза. — Из воров?

Федор вздохнул, развёл руками, избегая глядеть на своего сокандальника и одновременно изображая разбитой рожей высшую степень огорчения:

— Увы, мастью не вышел: он — политический.

— Может быть, сын Зиновьева или этого, как его, ну…

— Можешь не продолжать! Каштанку с сукой в одни кандалы не закуют! Где наше место?

— О чем ты спрашиваешь, Федя?! — огорчился тот, кто только что пытал их за масть. — На верхних нарах.

Они легли рядом, расстелив на неструганые доски телогрейки. Заика сбросил карты и вытащил из-под телогрейки кусок хлеба:

— На, Федя, подкрепись с дороги.

Опенкин подмигнул Вадиму заплывшим глазом, разломил хлеб на две половины:

— Я же говорил тебе, Вадим, плохих воров не бывает. Чо играешь, Заика?

— Чу-увствую — голый васер.

— А с кем садился и зачем?

— Вором назвался.

Они разговаривали между собой в полный голос, так, словно их беседа не касалась сидящего напротив Заики крепкого, но какого-то суетливого, не но ситуации разговорчивого зэка.

Между тем игра подходила к концу. Тот, кто играл с Заикой, смахивал трясущейся ладонью капельки жёлтого пота со лба, хотя в камере было совсем не жарко, и говорил, пытаясь разрядить обстановку и размягчить сурового партнёра:

— Фарту нынче нема, а на Широком я усю зону обыграл…

— Ты тогда богатый, — ехидничал большой зэк с бабочкой на щеке.

— Та не, при мне оно все. Но оно есть, можете не сомневаться. Вор вору должен верить…

— Почему тогда Седому не поверил? Телогрейку с него сдёрнул. Через тебя он лёгкие застудил. Помер через тебя…

— Чо ты буровишь?! — вскинулся потный зэк. — Он мне свой гнидник законно засадил! При свидетелях!

— Шпиляй-шпиляй — не отвлекайся! — посоветовал тихий, как осенняя морось, голос от самой стены камеры. — Карты слов не любят.

— Ой! — обрадовался Каштанка. — Есиф Палыч, не ожидал вас видеть.

— Здравствуй, Федя, — прошептал тот же голос от стены. — Не ходи меня обнять: у меня — насморк. Ещё с Одессы. Когда менты везли нас в открытой пролётке.

— Когда ж это случилось, Есиф Палыч?

— Девять лет назад. В Одессе самый стойкий насморк и самый поганый мент. Они ловят даже стариков, немощных пенсионеров карманной тяги. За свою долгую жизнь я вытянул не меньше миллиона, а лежу на одних нарах с бездельниками или такими, как этот…