Туманы Авалона - Брэдли Мэрион Зиммер - Страница 209

Гвидион посмотрел на нее недоверчиво, и Моргауза почти что услыхала его мысли: даже если бы она точно знала, что его отец – Ланселет, она все равно сказала бы ему то же самое. В конце концов, он промолвил:

– Возможно, когда-нибудь я лучше отправлюсь не ко двору Артура, а на Авалон. Приемная матушка, ведь моя мать живет сейчас на Авалоне?

– Я не знаю.

Моргауза нахмурилась… Опять этот до странности взрослый приемыш заставил ее говорить с собой, как с мужчиной. Ей вдруг подумалось, что теперь, с кончиной Лота, Гвидион был единственным во всем дворце человеком, с которым она хотя бы время от времени говорила, как взрослый со взрослым! О да, ночью, в ее постели, Лохланн вел себя как мужчина, но с ним так же невозможно было поговорить, как с каким-нибудь пастухом или служанкой!

– А теперь иди, Гвидион, иди, милый. Я собираюсь одеваться…

– Почему я должен уходить? – спросил мальчик. – Я все равно еще с пяти лет знаю, как ты выглядишь.

– Но теперь ты стал старше, – ответила Моргауза, внезапно вновь ощутив былую беспомощность. – Тебе уже не подобает оставаться здесь, когда я одеваюсь.

– Неужто тебя так сильно волнует, что подобает делать, а что нет, приемная матушка? – отпарировал Гвидион. Его взгляд остановился на подушке, все еще сохраняющей вмятину, оставленную головой Лохланна. Моргауза ощутила внезапную вспышку раздражения и гнева: он загнал ее в ловушку, словно взрослый мужчина, словно друид!

– Я не обязана перед тобой отчитываться, Гвидион! – отрезала она.

– А разве я сказал, что обязана? – Взгляд мальчишки был исполнен оскорбленной невинности. – Но раз я стал старше, мне нужно будет знать о женщинах больше, чем я знал в детстве, верно? Вот я и хотел остаться и поговорить.

– Ну, оставайся, оставайся, если хочешь, – сказала Моргауза, – только отвернись. Нечего тут на меня глазеть, сэр Бесстыдник!

Гвидион послушно отвернулся, но, когда королева встала и жестом велела одной из дам подать ей платье, он сказал:

– Нет, лучше надень синее платье, матушка, новое, которое только что соткали, и темно-оранжевый плащ.

– Это что же, ты теперь будешь давать советы, как мне следует одеваться? Как это понимать?

– Мне нравится, когда ты одеваешься, как подобает красивой даме и королеве, – настойчиво произнес Гвидион. – И вели им уложить твои волосы в высокую прическу и украсить золотой цепочкой – ладно, матушка? Сделай мне приятное.

– С чего это вдруг тебе захотелось, чтобы я наряжалась, словно в праздник середины лета? Я что, должна сидеть и прясть шерсть в своем лучшем платье? Мои дамы будут смеяться надо мной, дитя!

– Пускай себе смеются, – не унимался Гвидион. – Разве ты не можешь надеть свое лучшее платье, чтоб порадовать меня? И кто знает, что может случиться за день? Может, ты еще будешь рада, что так нарядилась.

Рассмеявшись, Моргауза сдалась.

– Ну, как тебе угодно. Раз тебе хочется, чтобы я разоделась, словно на празднество, то так тому и быть… Тогда мы устроим свой собственный праздник! Думаю, нужно приказать, чтоб на кухне испекли для этого воображаемого празднества медовые пироги…

"В конце концов, это всего лишь ребенок, – подумала Моргауза. – Он надеется таким образом заполучить побольше сладостей. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Он ведь принес мне ягод!"

–  Ну, так как, Гвидион, потребовать ли мне на ужин медовый пирог?

Гвидион повернулся. Платье королевы еще не было зашнуровано, и Моргауза заметила, как его взгляд на мгновение прикипел к ее белой груди.

«Впрочем, не такой уж он ребенок».

Но Гвидион произнес лишь:

– Я всегда рад медовому пирогу. Но, может, мы еще сделаем на обед печеную рыбу?

– Чтобы у нас была рыба, – отозвалась Моргауза, – тебе придется снова сменить тунику и наловить ее самому. Все мужчины сейчас заняты севом.

– Я попрошу Лохланна, – быстро отозвался мальчик, – для него это будет настоящий праздник. А он заслужил праздник – ведь, правда, матушка? Ты им довольна?

"Глупость какая! – подумала Моргауза. – Не хватало еще, чтоб мальчишка его возраста вогнал меня в краску!"

–  Если ты хочешь отправить Лохланна за рыбой, милый, так отправь. Думаю, сегодня его можно отпустить.

Хотелось бы ей знать, что на самом деле, на уме у Гвидиона. Зачем он нарядился в праздничную тунику и почему убедил ее надеть лучшее платье и позаботиться о хорошем обеде? Моргауза позвала домоправительницу и сказала:

– Юный Гвидион хочет медового пирога. Позаботься.

– Конечно, будет ему пирог, – отозвалась домоправительница, покровительственно глядя на Гвидиона. – Только гляньте на его личико – настоящий ангел.

«Вот с кем бы я его никогда не сравнила, так это с ангелом», – подумала Моргауза, но все-таки велела служанке уложить ей волосы в высокую прическу. Возможно, она так никогда и не узнает, что же затеял Гвидион.

День тянулся привычным чередом. Время от времени Моргауза задумывалась, не обладает ли Гвидион Зрением; но мальчик никогда не проявлял ни одного из признаков, а когда однажды королева спросила его напрямик, он повел себя так, словно понятия не имел, о чем идет речь. А если бы он обладал Зрением, то непременно бы хоть разок этим похвастался, подумала Моргауза.

А, пустое. По каким-то невразумительным причинам, понятным лишь ребенку, Гвидиону захотелось праздника, и он подбил королеву на это дело. Несомненно, после отъезда Гарета Гвидиону было одиноко – у него имелось мало общего с остальными сыновьями Лота. Насколько знала Моргауза, у него не было ни страсти Гарета к оружию и всяческим рыцарским забавам, ни музыкального дара Моргейны, хотя голос у него был приятным, и иногда, взявшись за свирель наподобие той, на которой играют мальчишки-пастухи, Гвидион извлекал из нее странные, печальные мелодии. Но он не относился к этому с тем пылом, как Моргейна: та охотно просиживала бы за своей арфой целыми днями, будь у нее такая возможность.

Однако у мальчика был живой, цепкий ум. Когда ему сравнялось три года, Лот послал за ученым священником с Ионы; тот поселился у них в доме и научил мальчика читать. Лот велел было священнику поучить и Гарета тоже, но тому книги не давались. Гарет послушно сражался с письменной речью и с латынью, но все эти нацарапанные на бумаге значки и загадочный язык древних римлян держались у него в голове не лучше, чем у Гавейна, – да и не лучше, чем у самой Моргаузы, если уж на то пошло. Агравейн был достаточно смышлен – он ведал всеми счетами и расходами; у него был настоящий дар во всем, что касалось цифр и подсчетов. Но Гвидион, казалось, мгновенно впитывал каждую крупицу знаний. Через год он мог читать не хуже самого священника и говорил на латыни, словно один из императоров древности, и Моргауза впервые задумалась: а может, правду говорят друиды, утверждая, что мы возрождаемся снова и снова и с каждой жизнью узнаем все больше?