Экзамен по социализации (СИ) - Алексеева Оксана - Страница 32

Я решила попытаться вернуть разговор в более мирное русло, поэтому ответила:

— Ну, с родителями обсуждали МГИМО…

Конец фразы утонул в громком и невеселом хохоте.

— Вот именно! Все будут дипломатами, политиками, наследниками родительского бизнеса или около того. Весь класс дипломатов. Вся гимназия дипломатов. Целая вселенная злоебучих дипломатов!

— Ах, ты мой бедненький богатенький мальчик! — даже плюнуть ему в лицо захотелось. — А сам-то чем лучше?

— А ничем! Я хуже! Я согласен быть хуже, лишь бы хоть чем-то от них отличаться! Я, может, пошел бы к отцу да сказал бы, что хочу быть ебаным участковым терапевтом! Или учителем младших классов! Или ветеринаром, блядь, ежиков лечить!

— Так пойди и скажи, выделись из болота!

И снова этот ненормальный смех. После чего Костя хватает меня за затылок и заставляет наклонить голову, будто что-то показывая:

— Константин Игоревич, вы изволили жрать папенькину еду, одеваться на папенькины баблосики, так уж для начала оправдайте вложения, а потом можете и ежиков лечить, — я пыталась вырваться, но парень был намного сильнее. — А эти вложения никогда не оправдаются! У меня в гараже уже стоит Ягуар Кабриолет, а мне восемнадцать будет только в декабре! Нечеловечески дорогая тачка, которую я даже не просил! Так какой же надо быть неблагодарной сволочью, чтобы не ценить такую жизнь, а?! Чтобы стать после всего этого ветеринаром! И все точно в таком же положении!

— Отпусти, больно! — вопила я. Он отпустил, но продолжал орать так, что на нас оборачивались редкие прохожие:

— Мы не люди! Мы — инвестиции, которые обязательно должны окупиться! И отношение к нам соответствующее. Не так, что ли?

— Не так! Мои родители — нормальные люди! — я заступилась за несправедливо обвиненных родственников.

— Да что ты говоришь! — голос Белова сочился сарказмом. — Еще скажи, что сама их умоляла перевести тебя в эту гимназию. Или все же они прибежали радостные и облагодетельствовали тебя неожиданной новостью?

На самом деле, второй вариант… Но ведь они поступили так во имя моего блага! Никто меня не заставлял! Я согласилась на перевод добровольно, после недолгих уговоров, хоть и очень боялась, что не впишусь…

— Ну и что? — я пыталась доказать свою точку зрения. — Что плохого в том, что они хотят для меня лучшего будущего? Никто меня не станет заставлять поступать в МГИМО, если я захочу стать ветеринаром!

— Правда? — он изобразил ироничный интерес. — Николаева, ты такая дура или только притворяешься? Попробуй, пойди и скажи им, что после школы останешься тут и поступишь в кулинарный техникум или еще куда. О, они не станут на тебя кричать! Конечно же, нет. Твой отец только пару лет назад стал партнером в юридической фирме, то есть еще не успел окончательно скурвиться. Они еще способны на человеколюбие, поэтому мать просто расстроится, а отец попытается поговорить серьезно, направить, так сказать, на путь истинный, — теперь он со злостью смотрел мне в лицо, продолжая свою просветительскую речь. — Если будешь настаивать на своем, то со временем это превратится в бесконечные споры. Возможно, кричать на тебя так и не начнут, а скажут: «Это твой выбор», и напоследок поведают грустную историю — как сложно жить в этом мире и что потом твои ошибки исправлять будет уже поздно. И после этого ты сама сдашься, увидев заплаканную из-за твоего загубленного будущего мать и разочарованного отца, который только ради твоей учебы, может, и стал партнером в фирме. Манипулировать детьми можно не только криком, но это работает всегда!

Я не сдавалась, хоть и понимала, что он в чем-то прав:

— Допустим. Но я не хочу быть ветеринаром или учиться в кулинарном! Я хочу быть переводчиком или журналистом-международником, а почему бы и не дипломатом, в конце концов!

Он почему-то продолжал злиться. Ткнул меня два раза указательным пальцем в лоб, пока я не отступила:

— А ты не видишь разницы? Мне пофигу, кем ты хочешь стать — я говорю о том, что у тебя нет выбора! Ни у кого из нас нет! Больше того, мы и в детский сад ходили такой же… элитный, с Яной, Никитой, Наташкой и многими другими. Нас с младенчества тренировали смотреть на остальных людей, как на дерьмо, усекаешь? И программировали на «светлое будущее». Еще до поступления в школу вся наша жизнь была расписана по шагам, без права голоса! Я, может, и сам захотел бы стать дипломатом, но мне ни разу не дали об этом подумать! — Белов словно и забыл обо мне, но снова вернулся, начав говорить даже с некоторой долей доброжелательности: — И тут ты пришла к нам только в девятом классе — из нормального мира, где дети — не инвестиции, где их хвалят, если те занимаются спортом, красиво рисуют или имеют другие увлечения! Хвалят, а не говорят: «Можешь заниматься, чем хочешь, пока это не мешает учебе!», — и снова в нем поднималось раздражение. — Где людей ценят за какие-то качества, а не количество бабла и умение преподнести себя. В твоей старой школе все тоже бы молчали два года, если бы над кем-то так измывались, а? Никто бы слова не сказал? И сама бы молчала? И учителя бы делали вид, что ничего не происходит? Сомневаюсь! Пришла-то ты другая, и что? Тут же постаралась слиться с этой элитной массой! Извинялась, на коленях ползала, когда тебя унижали, лишь бы мы тебя приняли! Да я тебе услугу огромную оказал, не позволив этому случиться! А иначе сейчас ты бы уже изменилась — свысока смотрела бы на своих старых одноклассников, жалела бы их или смеялась над ними со своими новыми «друзьями». Спас тебя от скатывания в эту мерзоту!

— Благодарна тебе до слез! — снова вспылила я. — И что же ты тогда прекратил издеваться-то? Надоело?

Белов посмотрел на меня с презрением, будто я сморозила какую-то глупость, но через пару секунд решил объяснить:

— Потому что Танаевы! Потому что с их приходом мне перестало быть интересно доводить тебя — нашлись другие развлечения. Вот они — настоящие! Из всего этого обезличенного дипломатического биомусора можно выбраться, только держась за таких. Да и то, лишь до тех пор, пока мои родаки не узнают, что их безоблачная надежда дружит с детдомовцами! Этого они мне уже не простят!

Может, он и преувеличивает, но в корне прав. Если отец у Белова хотя бы вполовину такой, как он его описывает, то, узнав про «неблагополучных» друзей, сделает все возможное, чтобы изолировать их чадо от плохой компании. Уж если даже мои родители не пришли в восторг… Но — как там он выразился? — мои еще не успели скурвиться?

— Но… Это твой экзамен по социализации, не мой, — ответила я словами, когда-то услышанными от Макса.

— Да иди ты к херам со своей социализацией, мартышка! — Белов отрезал, заканчивая все разговоры. И быстро зашагал в обратном направлении, обозначая, что перемирие наше на этом расторгнуто.

Я смотрела ему вслед, вдруг впервые что-то в нем поняв. Он во многом ошибается, но не во всем. И при этом не видит самого главного — он ненавидит не гимназию, не одноклассников, не родителей… а только себя. Я же допустила серьезную ошибку, лишь теперь полностью это осознав: Белов никогда бы не смог принять спокойно мой удар жалостью. И он оставался все тем же говнюком.