2312 - Робинсон Ким Стэнли - Страница 100

100

Десятки, сотни, тысячи? Она мысленно услышала старинную марсианскую песню:

Я плыл, думая о Потере. Конечно меня спасут. Но рассказы лгут, И меня оставили умирать. Черный космос станет моей могилой.

Несомненно, большинство этих несчастных до конца надеялись на спасение. Надежда уходит медленнее, чем заканчиваются воздух и еда в скафандрах; они вспоминают рассказы о Питере, кружащем вокруг Марса, или о других спасенных и верят, что маленький космический корабль неожиданно появится рядом с ними, точно НЛО, — как спасение, как сама жизнь. Но ко многим корабль так и не пришел, и в последний миг им пришлось смириться с тем, что эта история вранье и не о них. Она справедлива для кого угодно, но не для них; те, прочие, — избранные, а они — забытые, оставленные в прошлом. Такова мрачная марсианская песня.

Может, на этот раз мы войдем в число забытых. Свон встряхнулась, проверила общую частоту — много голосов; перешла на экстренную частоту и прохрипела отчет о своем положении и вопрос. Ответ пришел полчаса спустя: они видны на радаре, к ним идет корабль спасателей; они действительно вышли из плоскости эклиптики, а все станции наблюдения были заняты. Но их нанесли на карту, и помощь со временем обязательно придет.

Итак… осмотрись. Расскажи Вараму что узнала, успокой его. Попытайся расслабиться.

Расслабиться она не могла. Ее охватил вызывающий беспомощность ужас, как будто вскипела кровь. Полина это знает; сейчас она, должно быть, делает ей инъекцию успокоительного из аптечки скафандра. Свон надеялась на это. Делать нечего, только ждать. Продолжать дышать. Ждать и смотреть. У нее была роскошная жизнь — ей всегда было, чем заняться, никогда не приходилось просто ждать. Но теперь в ее реальность добавилось и это. Иногда приходится только ждать.

Что ж, пусть так. Ожидание само по себе не так уж плохо. Лучше, чем блэклайнер. Венера, кажется, еще ближе и, пожалуй, чуть ярче — возможно, солнечный щит все же слегка поврежден с края, ближайшего к месту нападения. Свон видела темные облака вокруг наиболее темных полос — это, должно быть, плоскогорье Иштар. Под облаками есть и пятна посветлее, но Свон не знает, что это: замерзший океан или замерзшая земля. Ничего голубого, коричневого или зеленого, только серые облака над серой землей, темной и совсем темной.

— Мне лучше, — неуверенно сказал Варам, словно проверяя свое утверждение.

— Отлично, — ответила Свон. — Выпей чего-нибудь. У тебя, вероятно, обезвоженность.

— Пить хочется, да.

Прошло еще время. Варам начал негромко насвистывать — одну из мелодий, которые насвистывал в туннеле. Бетховен, узнала она, но не симфония; должно быть, один из поздних квартетов. Медленное развитие мелодии. Наверно, именно этот квартет Бетховен написал, оправившись от болезни. Она поймет это, только когда услышит финал. Но финал должен быть хороший. Она тихонько начала подсвистывать, аккомпанируя; сжимала его руку и позволила жаворонку в ней петь. Но мелодия была медленная, жаворонок с ней не справлялся, следовало найти способ умерить темп и присоединиться к Вараму. Участок мозга жаворонка в ней помнил мелодию, которой Варам научил Свон на Меркурии. Когда они шли под поверхностью Меркурия — давным-давно, казалось, целую жизнь назад. Та жизнь ушла, и эта уйдет — и сейчас нет никакой разницы, выживут они или нет. О, красота мелодии — есть на что опереться. Мозг жаворонка продолжал петь в ней, взмывая над медленной мелодией. И разные мелодии сплетались.

— Помнишь? — спросила она, прервав пение. Голос напряженный, рука крепко сжимает руку. — Помнишь, как мы были в туннеле?

— Да, помню.

И снова к мелодии. Свист Варама еле слышен, или он так свистит, что свист кажется едва слышным. Может, ему все еще больно. В музыкальном отношении в туннеле было лучше. Теперь они похожи на Армстронга и Фицджеральд; его напряженный свист с трудом достигает случайного, минимального совершенства, ее совершенство возникает без усилий, она просто поет. Дуэт противоположностей. Борьба и игра, вместе они создают нечто превосходное. Возможно, необходимы оба. Возможно, она превращает свою игру в борьбу, тогда как нужно превратить борьбу в игру.

Они подошли к теме финала; да, это благодарение. Гимн благодарения после избавления от тяжелой болезни. Варам сказал, что это так называемая лидийская тональность. Название удачно описывает чувство; так бывает не всегда. Благодарность заложена в саму мелодию, с безошибочной чуткостью к музыке как языку чувства. Но как это возможно? Кем он был? Бетховен, человек-соловей. В нашем мозгу живут песни, подумала Свон, неважно, есть ли там птичий участок; они и без того здесь, в самом мозжечке, сохраняются миллионы лет. Здесь нет смерти; возможно, смерть — иллюзия, может, эти образцы жили и раньше, музыка и эмоции, летящие во Вселенной друг за другом на крыльях бренных птиц.

— С самого туннеля, — сказала Свон, когда Варам перестал свистеть, — у нас отношения.

— М-м-м, — ответил он, соглашаясь или нет, непонятно.

— Ты так не думаешь? — спросила она.

— Думаю.

— Если бы мы не хотели натыкаться друг на друга, мы бы этого избежали. Так что, наверное, мы хотим не этого. Мы хотим…

— Хм, — уклончиво ответил он.

— Что ты хочешь сказать? Ты не согласен?

— Вовсе нет.

— Тогда что?

— Я хочу сказать, — медленно заговорил Варам, обдумывая свои слова, умолк, а потом как будто утратил желание говорить. Сквозь лицевую пластину Свон видела, что он наконец смотрит на нее, а не на звезды, и это показалось ей добрым знаком, но она все равно нервничала, поскольку он был серьезен и напряжен. Погружение в сознание — работа трудная, и ее Жаб занимался этим серьезно и самозабвенно.

— Мне нравится быть с тобой, — снова заговорил он. — С тобой все кажется интересней, чем без тебя. — Он не сводил со Свон глаз. — Мне нравится свистеть с тобой. Нравится проведенное нами время в туннеле.

— Тебе оно понравилось?

— Конечно. И ты это знаешь.

— Нет, — сказала она. — Я не знаю, что знаю и чего не знаю. В этом часть моей проблемы.

— Я люблю тебя, — сказал Варам.

— Конечно, — ответила она. — А я тебя.

— Нет, нет, — возразил он. — Я люблю тебя.

— Понятно! — сказала она. — Но боже… я не совсем понимаю, о чем ты.

Он улыбнулся своей легкой улыбкой. Такой легкой, что она была почти не видна за лицевой пластиной… но появлялась она только тогда, когда ему действительно хорошо. Это не проявление вежливости. Когда он просто вежлив, он смотрит иначе.

— Я тоже не совсем понимаю, — сказал он. — Но все равно говорю. Желание сказать тебе это — разве это не любовь?

— О-хо! — сказала Свон. — Послушай, у нас какой-то странный разговор. У тебя обморожена нога, и ты, должно быть, в шоке. Скафандр напичкал тебя разными успокоительными.

— Очень возможно, — сонно ответил он. — Но, даже если так, я все равно могу сказать, что чувствую на самом деле. Сказать, пока не поздно, выразимся так.

Он снова улыбнулся, но коротко; смотрел на нее, как… Свон не знала как. Не как ястреб, и ничего похожего на долгий взгляд волка; скорее это взгляд, полный любопытства, взгляд вопросительный — лягушачий вопрос; он словно спрашивает: а ты что за тварь? Робот? Рупор? Рыба?

Она не знает. Не может сказать. Ее Жаб взирал на нее глазами как из яшмы. Свон посмотрела на него: такой медлительный, такой замкнутый, сдержанный, педантичный… если все это верно. Она попыталась в одной фразе или характеристике собрать все, что знает о нем, но не сумела: было множество обрывков, небольших происшествий, ощущений, и их долгое общее время вместе, тоже из обрывков и путаницы. Но — интересен! Вот что в центре, вот слово, которое он сам использовал. Он интересен ей. Ее влечет к нему, как к произведению искусства или к ландшафту. Он осознает свои действия, это точно; проводит четкую линию. Он показал ей новые действия, но и новые чувства. Быть таким спокойным! Таким внимательным! Он удивлял ее этими своими качествами.