Пастырь Добрый - Фомин Сергей Владимирович - Страница 192

   Здесь в малой пастве великая идеальная цель, к которой стремится сердце верующего, не нуждающееся в материальных обстоятельствах, ее поддерживающих. Здесь безумие в глазах мира является мудростью в глазах Бога; здесь нельзя сказать, чтоб душа не ощущала бы тех переходов, путем которых добро делается злом, а зло добром, когда утрачивается необходимое чувство различения и заменяется безразличным словом интерес, — интерес государства, интерес хозяйства, интерес общества, интерес того учреждения, в котором человек служит; здесь отрешенность от всяких излишних материальных забот и от всякого эгоизма, человек живет религией, погруженный в вечное поклонение Божеству, переход от одного состояния любви, жалости и самопожертвования к другому.

   Скромные и благочестивые христиане блаженствуют в своей скромности и благочестии; их маленькая во внешнем выражении жизнь безконечно им нравится за свои внутренние богатые переживания.

   Такова жизнь христиан в ее глубинах и источниках, но ее обволакивают, как бы бегущие фигуры небесных облаков настроения и влияния внешнего мира, лежащего во зле; эти фигуры, никогда не слагаясь в законченный образ, тем не менее искажают образ христианина и отлучают его от Бога; нужна чья–то ясная мысль, чье–то любящее и жалеющее сердце и жертвующая собой воля человека, чтоб отогнать эти бегущие фигуры и выявить в грешнике его подлинную душу.

   Такою мыслью, таким сердцем и такою волею является мысль, сердце и воля праведников, а в нашем случае покойного батюшки отца Алексия. Жизньгрешника–христианина вечно колеблется между демоном и Богом, между святостью и греховностью, для исцеления ее иногда достаточно одного … слова, одного ласкового взгляда. И здесь в особенном свете выступают целители душ, которые могут своим верным взглядом понять безумствующую душу и найти момент, обстоятельство и место, чтоб положить на ее сердце свою ласковую, успокаивающую и исцеляющую руку.

   Среди таковых целителей душ мы видим и нашего покойного батюшку о. Алексия.

   Истинные дары Божий заключают в себе в одно и тоже время нечто тонкое и сильное. Божий талант заключается не в громадной тяжести, которая, опускаясь, раздавливает того, на кого она опускается, а в огромной нежности, которая чем более проникает в страждущую душу, тем глубже и полнее ею впитывается.

   Божий дар праведника всегда высоко ценился, а ныне, когда один из этих праведников, батюшка наш о. Алексий отошел в вечность, он ценится выше, чем когда–либо, и будет оцениваться все больше и больше.

   Батюшка проявил свою проникновенную деятельность в таком огромном количестве сердец, что если бы собрать нас всех, ему обязанных, заполнился бы огромный храм. Добрый и любвеобильный Батюшка не протестовал против наших духовных неустроений; он как бы мирился с нашей слабостью и старался извлечь из нее все лучшее, что только было возможно; он добивался нашей искренности и доверчивости; работал, распуская петлю за петлей, сеть нашего природного недуга; и хотя все немощное в нас раздражалось, победа была уже предрешена, ее одерживал маленький добрый старичок — наш Батюшка.

   И вот перед нами его могилка.

   Батюшка ушел в землю. Можно из этого заключить, что Батюшке суждено постепенно ослабевать в наших сердцах и, наконец, совсем исчезнуть, подобно тем бегущим неустойчивым фигурам облаков, с которыми Батюшка боролся всю свою старческую жизнь.

   Конечно, нет. Состояния человеческого сердца разнообразно: посреди них есть одно — верность. Пусть время идет, но оно никогда не сведет к нулю этого чувства. Верность видит в своем прошлом одного лишь Батюшку; в ее переживании нет уже места для какого–либо заднего чувства; для нее и смерть не преграда, потому что для духа — смерти нет. Она больше не вольна в себе, когда склонилась уже перед чем–нибудь. Тот никогда не может быть в достаточной степени любящим, кто не может быть верным. А с могилкой Батюшки тепло. Среди глубокого молчания кладбища голос ласково шепчет: «Ходите как вам время есть, и чем чаще, тем лучше для вас. Все, что ни есть у Вас на душе, все о чем ни скорбите, что ни случилось бы с Вами — все придите ко мне на гробик, припав к земле, как живому и расскажите все, и услышу вас и скорбь пройдет. Как с живым со мною говорите и всегда я для Вас жив буду». Аминь.

«Терпи все без ропота» (воспоминания рабы Божией Параскевы)

Много мне говорили про Батюшку о. Алексия Мечева, про его прозорливость, да все никак не могла я собраться к нему.

   Взяли моего мужа на войну. Через некоторое время после того приезжают с фронта его товарищи, а его нет. «Нашу дружину всю разбили, — говорят. —Счастье, если вашего мужа в плен взяли». После этого известия стала я совсем больная. Что делать, не знаю. Тут–то и собралась я к Батюшке.

   Пришла рано–рано. Всю обедню проплакала. Кончилась Литургия, молебен, подходят все к Батюшке под благословение. Я стою и смотрю, а подойти не решаюсь, точно меня что задерживает. Никого уже не осталось, а Батюшка стоит и терпеливо меня ждет, надо идти. Подошла да только и спросила, как о муже молиться.

   — Молись о здравии, — одно это Батюшка сказал мне, да благословил и сразу мне легко сделалось, стала я совершенно здорова — домой пришла, никто меня не узнает.

   Понравилось мне в церкви и решила я, что буду у Батюшки причащаться и исповедоваться. А враг и начал в душе свое говорить: как ты к нему пойдешь, он прозорливый, он все узнает. Была я в отчаянии как на дне моря в руках у врага — такой он на меня страх навел. Только в Великий пост собралась я наконец к Батюшке.

   — Ну как живешь–то?

   — Как живу. Дети… муж.

   — Ну ты раньше жила для мужа, а теперь поживи для Бога. А как ты исповедуешься, причащаешься?

   — Один–два раза в год.

   — Что ты, что ты, разве так можно?

   Назначил мне через каждые 6 недель причащаться.

   Хоть и трудно было с детьми, стала я почаще к Батюшке ходить. Так я его полюбила, что, кажется, лучше отца и матери. Боялась как бы с ним чего не случилось. Приду, еще снизу лестницы услышу его голос и обрадуюсь.

   В храме ни о чем я с Батюшкой не говорила, как бы стеснялась. Заметил он это и спрашивает

   — Ну, как ты?

   — Ничего, Батюшка. — А у меня неприятности дома с жильцами были, да стеснялась я говорить при народе.

   — Ну, ты приходи ко мне домой.

   — Батюшка, когда же придти?

   — Когда хочешь.

   Пришла я в назначенный день. Очередь большая. Ждала часов до 10 вечера. Батюшка сам открывал дверь и сам каждого брал. Еще очередь моя не подошла, а он поглядел на меня, взял за руку и повел, а народу говорит, — и жалостно так, — чтоб они не роптали: «Она долго уже стоит здесь».

   Вошла я к нему в кабинетик, говорю: «У меня, Батюшка, столько горя, что не знаю, что и делать…»

   — А я с тобой.

   Как сказал это Батюшка, так мне хорошо, так спокойно стало сразу и слезы остановились.

   — Прошлое время было для нас тяжелое. Мы с тобой устроимся жить по–новому, будем мы жить хорошо.

   Накрыл меня Батюшка епитрахилью, взял книгу какую–то и уже не знаю что стал надо мною читать. Уж очень видно врагу не хотелось, чтоб я у Батюшки осталась: страшно вдруг мне стало, так страшно, хоть сейчас бежать. Да все–таки уж очень я и самого Батюшку и храм полюбила, прилепилась к нему.

   Чем бы я ни заболела, думается, только бы Батюшка благословил, и все пройдет, как в первый раз.

   Были у меня жильцы очень плохие, много из–за них я ночей не спала, так что стала совсем больной. Доктора признали острое расстройство нервов. Родные меня в деревню увезли.

   Прихожу потом к Батюшке, а он не дал еще мне ничего сказать, а уж все знает: «Ну что ты, — говорит, — бром все пила? Ну ничего, ничего, а ты не лечись, брось лечиться (т. е. не лечись по нервным болезням, и по женским не надо, а вот по внутренним сходи)».

   Я ему говорю, что жильцы меня расстраивают.