Наследство колдуньи - Чистюхина Наталья - Страница 25

Он сделал шаг по направлению к девушке. Филиппина замерла в ужасе.

— Вы преступаете пределы приличий, мессир!

— Да неужели? — глумливо спросил он, прижимаясь к ней всем телом.

Она хотела было закричать, но он успел закрыть ей рот ладонью. А второй рукой поймал ее запястья и завел их ей за спину.

— Попалась, моя красавица! И не говори, что тебе не хочется! Я знаю, что твоя горничная больше не в состоянии тебя удовлетворять!

Филиппина попыталась вырваться. Теперь его намерения ей стали ясны. Однако тело ее было зажато, словно в тисках, между стволом дерева и массивным мужским телом. Своей рукой он почти полностью перекрыл ей дыхание. У Филиппины закружилась голова. Она пошатнулась.

Он убрал пальцы, чтобы она смогла вдохнуть.

— Ты принадлежишь мне, Елена де Сассенаж! Разве не этого ты хотела там, в монастырском саду? Ты хотела соблазнить меня и погубить! И не пытайся оправдываться, что это был простой каприз! Сумасшедшее желание, которое ты разожгла во мне, не дает мне спать по ночам!

И с этими словами он обнял ее и уложил меж корней бука, накрыв своим телом.

К Филиппине вернулись силы. Она принялась извиваться и отбиваться, пока он торопливо поднимал ее юбки и раздвигал и без того истерзанные бедра.

— Мой отец вас повесит! Братья изрубят на куски! Помогите! — надрывалась она в надежде, что ее услышит кто-то из замковой челяди.

Филибер де Монтуазон заглушил ее возмущение поцелуем. Заведя ей руки за голову, он проник в нее одним жестким толчком. Глаза Филиппины наполнились слезами боли и ярости. Он остановился, приподнялся и посмотрел ей в глаза.

— Ты будешь наслаждаться мной! Сегодня или завтра, какая разница? Но ты будешь моей, Елена, потому что я стану твоим супругом!

— Никогда!

— Тот, кто бесчестит девушку, должен на ней жениться! Таков обычай. А fortiori[13], если ты дашь мне наследника, а я, можешь мне поверить, моя прелесть, приложу все усилия, чтобы это случилось!

Вместо ответа она плюнула ему в лицо, а потом, поверженная, отвернулась.

В дверь постучали, и Альгонда подняла глаза от своего вышивания. Носить тридцать фунтов, которые она набрала за время беременности, оказалось очень тяжело. Живот часто болел, поэтому она решила, что лучше будет ограничить себя в движениях. Дни стали казаться длинными, ведь навестить ее приходили лишь Катрин де Бальмонт и Филиппина. Однако Альгонда и не думала жаловаться. Она ведь простая служанка, не так ли? Другую на ее месте заставили бы работать, невзирая на беременность, что не раз заканчивалось гибелью не только ребенка, но и матери. Оставалось только благословлять привязанность к ней Филиппины.

— Войдите! — сказала Альгонда. Она была уверена, что увидит милое личико Катрин.

Порог переступил Жак де Сассенаж.

— Сиди, Альгонда! — приказал он, увидев, что она пытается встать, так как челяди не дозволялось сидеть в присутствии господина.

Барон тщательно закрыл, за собой дверь и сел в кресло напротив Альгонды. Это был первый раз после отъезда из Сассенажа, когда они оказались наедине.

— Чем могу служить вам, мессир? — спросила молодая женщина с вежливой улыбкой.

Он помотал головой.

— Просто скажи мне правду. Это мой ребенок?

Альгонда поглубже устроилась меж перьевых подушек, которыми обложила себя со всех сторон, и погладила свой выступающий живот.

— Не думаю. Нет. Я согрешила с Матье.

— И все же я чувствую себя виноватым. Не отрицай! Судя по всему, он узнал, что ты была со мной. Иначе ни за что бы не разорвал вашу помолвку.

Альгонда пожала плечами.

— Сделанного не воротишь, мессир. Ни вы, ни я не можем ничего изменить.

— Это правда, — согласился он.

Вынув из рукава пузатый кошелек, барон положил его на столик, на котором стояла корзинка с рукоделием.

— Моя дочка готова прибегнуть к любым уловкам, лишь бы ты оставалась при ней. Я все это вижу, но соглашаюсь. И я уважаю твое решение не выходить замуж. Однако это не мешает мне глубоко сожалеть о горе, которое я тебе причинил. Я хочу искупить его деньгами.

— В этом нет нужды, мессир. Вы были вольны сделать то, что сделали, и я на вас за это не сержусь.

Уголки губ барона Жака приподнялись в циничной улыбке.

— Ты не такая, как другие, Альгонда! Ни одной другой служанке, путь даже разодетой в шелка, не удалось бы обмануть моих вассалов! В замке только и разговоров, что о твоей грации, твоем остроумии и очаровании! У меня справляются о твоем здоровье, и никто не ставит под сомнение ни твой ранг, ни наше родство, ни тем более эту путаную историю про твое вдовство. Если бы я не знал правду, признаюсь, я бы и сам в нее поверил. Даже сейчас, несмотря на полноту, которая искажает твои черты, ты выглядишь куда более горделивой и величественной, чем большинство дам самых благородных кровей!

— Я просто научилась подражать их манерам. И у меня была лучшая из советчиц! — возразила на это Альгонда. Она не понимала, к чему ведет барон.

Какое-то время он молча рассматривал ее, постукивая пальцами по подлокотникам кресла. Альгонда смутилась и отвела глаза.

— Госпожа Сидония на меня не сердится? Я бы не хотела вызвать ее гнев.

Он только устало отмахнулся.

— Моя жена видит в твоем возвышении лишь прихоть Филиппины. Разве сама она не возвысила, в некотором роде, Марту, даровав ей столько привилегий?

— Вы опасаетесь, что я имею на вашу дочь такое же влияние, как Марта на Сидонию?

Он улыбнулся с искренней теплотой.

— Никто и никогда не заблуждался по поводу Марты. Она зла по своей природе, я это знаю. И все это знают.

— Я пытался надавить на Сидонию и заставить расстаться с Мартой, но она так испугалась одной этой мысли, что мне пришлось отказаться от своего намерения, — признался барон со вздохом. — Видишь, Альгонда, о чем я тебе рассказываю? Разве уже это не говорит о твоей исключительности?

— Это говорит о том, что вы мне доверяете, и для меня это — большая честь, мессир.

Барон Жак встал, подошел к креслу Альгонды и склонился над ней, чтобы ласково погладить по щеке.

— Оставь у себя этот кошелек — я не хочу, чтобы твое дитя в чем-то нуждалось. Я корю себя за то, что лишил его отца, не говоря уже о том, что, возможно, сам его и породил.

И он легко коснулся губами ее губ.

— Я не говорил тебе об этом раньше, но там, в Сассенаже, мне много раз снилась Мелюзина.

Сердце Альгонды замерло в груди. Барон отстранился и нежно посмотрел на молодую женщину.

— У нее было твое лицо. Ты прекрасна, как фея. Очень жаль, что не осталось ни одного портрета, чтобы проверить. Если бы я верил в легенды, Альгонда, я бы сказал, что кто-то украл портрет из ее комнаты, чтобы скрыть, что ты — ее новое воплощение. Но ведь фей не бывает, не так ли?

Она выдержала его взгляд, хотя сердце билось как сумасшедшее. Лицо барона де Сассенажа излучало благожелательность.

— Ты служанка, но знай, что я прослежу, чтобы никто и никогда тебя не обидел.

— И я буду вечно вам за это благодарна, мессир!

Он с лукавой улыбкой покачал головой.

— Вечно? Думаю, это самое подходящее слово. Доброго вам дня, сударыня Альгонда! — добавил он и быстрыми шагами направился к двери, оставляя ее во власти смущения и треволнений.

Глава 12

После разговора с Альгондой у Жака де Сассенажа стало легче на душе. Во взгляде ее он прочел ответ на вопрос, который с некоторых пор снова не давал ему покоя. Впервые он задался им, когда они с Сидонией повздорили из-за Марты. В тот день он заявил, что намерен избавиться от Марты, на что супруга сухо ответила, что с горничной своей ни за что не расстанется и покинет замок барона вместе с нею. Он попытался настоять на своем, но Сидония разрыдалась и стала умолять простить ее и смириться с этим ее капризом.

— Страшные несчастья обрушатся на нашу семью, если вы станете упорствовать! — сказала она тогда.

13

«Исходя из более весомого»; тем более; и подавно (лат.). (Примеч. пер.)