Знаменитый газонокосильщик - Ланина Мария Михайловна - Страница 45

Меня начинает сносить. Жизнь чем-то напоминает головоломку. Сначала ты тычешься налево и направо в поисках решения. Пробуешь то одно, то другое. А потом внезапно выясняется, что выбора уже не остается. И либо тебе удается найти разгадку, либо ты обнаруживаешь, что в самом начале совершил непростительную ошибку. «Всю жизнь сидеть в своем кабинете и писать!» — кричу я. А что, если я ошибаюсь? Что, если мое призвание там, где я еще никогда не был и уже никогда не буду, так как время мое ушло? Может, мой удел — стоять с гаечным ключом в автомастерской.

— Ты мне нравишься, — сообщает Фрэнк Понд. — Мне не нравятся твоя куртка и твоя прическа, но сам ты мне по душе. Значит, ты понравишься и нашим клиентам. Давай начнем прямо на этой неделе. Посмотрим, что у тебя получится. У тебя какой-то отрешенный взгляд. С тобой все в порядке?

10 часов вечера.

Сара вернулась после медового месяца. Приближается годовщина свадьбы Джона и Сильвии, и она сегодня приезжала, чтобы убедить папу пойти к ним на торжественный обед, так как со дня смерти мамы прошел уже почти год.

— Но они приглашают только пары, так как Сильвия католичка. А мне не с кем пойти, — отвечает папа, и Сара начинает предлагать ему разные кандидатуры — его секретаршу Келли и еще какую-то разведенку из отдела планирования Би-би-си.

Я выхожу, так как не могу это слушать. Я представляю, как папа сидит за столом с какой-то теткой и смеется над шутками Джона: «Так что сказал генеральный? Ха-ха-ха!», и мне становится от этого худо. Такое ощущение, что мамина смерть просто стала источником неудобства: «Ну надо же, померла, и теперь не знаешь, кого с кем посадить… Извини, но вдовцов мы не приглашаем».

В результате папа соглашается пригласить разведенку. Сара страшно довольна и, добравшись до дому, перезванивает мне, вероятно предполагая, что я тоже буду доволен.

— Я понимаю, что ничего серьезного из этого не выйдет, но Эйлин очень симпатичная, Джей. Я ее как-то видела у папы в кабинете. Надеюсь, у них что-нибудь получится. Ты ее видел? Просто роскошная женщина.

Эйлин. Как, интересно, женщина с таким именем может быть роскошной? Больше всего оно подошло бы какой-нибудь раздатчице из школьной столовой.

Нашел симптомы своих ощущений в голове в «Медицинском справочнике» — как я и предполагал, скорее всего это опухоль мозга.

<i><b>29 марта:</b></i> Сегодня ездили обедать в «Розу и Корону». И еще до того, как официант принес наш заказ, мама сказала, что ей надо кое-что сообщить нам. «В течение всех этих лет… — начинает она, и на глазах у нее выступают слезы. — О господи, так я и знала».

Я отпускаю шутку, говорю, что она плачет потому, что забыла вынуть из морозилки морковку для вечернего жаркого.

— Давай я скажу, дорогая, — перебивает меня папа. — Как вы знаете, все эти годы мама брала гладить белье, и вот теперь она хочет кое-что вам подарить.

Левая мамина рука свисает вниз, и я вижу, как она изо всех сил сжимает ее под столом в кулак. А правой достает из своей сумочки три чека. Они сложены аккуратными прямоугольниками, и папа помогает ей их развернуть.

— Я просто хочу вам это отдать, — говорит мама.

Я вижу, что в каждом чеке проставлена сумма в шесть тысяч фунтов, и от этого слезы наворачиваются мне на глаза. Это заставляет меня вспомнить «Список Шиндлера», и я вижу перед собой горы волос и золотых зубов, вырванных у евреев в Аушвице. Три чека на шесть тысяч фунтов каждый, что вместе составляет восемнадцать тысяч фунтов стерлингов, заработанных глажкой белья при расценках пять фунтов в час — три тысячи шестьсот часов, сто пятьдесят суток, и все это ради того, чтобы у нас был начальный капитал.

Когда я поддерживаю маму при выходе из паба, она берет меня за руку и внезапно сжимает ее с невероятной силой. Я говорю, что недостоин ее подарка, и она отвечает:

— Еще как достоин. Даже не знаю, что бы я делала без тебя.

Я обнимаю ее за плечи и ощущаю каждую ее косточку. На ней не осталось почти никакой плоти, а та, что есть, свисает, как подтаявшая ваниль на эскимо. Глаза провалились, а на висках такие впадины, что в них помещается половина большого пальца. Прежними остались только волосы. И единственное, что маму радует, что она, в отличие от многих, не облысела после сеансов облучения.

На вводный курс для новичков приходят шестеро. Мы должны зазубрить наизусть мрачную рекламу страховки, которая начинается словами: «Поговорим о ваших финансах, потому что любой из вас наверняка хочет быть материально независимым человеком, не так ли? Вот и хорошо. Давайте попробуем сбалансировать ваши расходы, займы и накопления, и тогда мы сможем изменить систему доходов и расходов».

После того как все запоминают текст, в кабинет заходит Фрэнк Понд, чтобы поблагодарить нашего инструктора и выяснить, как у нас делишки. Мы говорим, что делишки лучше некуда, и он просит каждого составить список из пятидесяти друзей и родственников, которым мы готовы продать страховку.

Моя соседка без малейших колебаний тут же начинает кому-то названивать: «Привет, это Карен. Ты меня помнишь? Два года назад я была твоей соседкой. Да ты наверняка меня помнишь — у меня еще был такой большой лабрадор по кличке Кики».

Однако я не могу заставить себя кому-нибудь позвонить, так как ощущаю в этом фальшь. Фрэнк Понд обнимает меня за плечи своей толстой и потной лапой: «Да забудь ты про свою гордость. Конечно, это твои друзья, но ты ведь предлагаешь им услугу. Ты должен быть профессионалом. Да и вообще, когда ты смотришься в зеркало, кого ты там видишь — друзей и знакомых?» — И тут у меня возникает мысль, что этот сукин сын даже собственного отражения не видит в зеркале.

— Мы занимаем десятое место в мире и являемся одной из крупнейших финансовых организаций. Если сейчас сюда кто-нибудь войдет и скажет, что ему нужен заем в четыре миллиона иен, чтобы купить консервный завод в Коби, мы дадим ему эти деньги без всяких проблем. У нас огромная компания, Джей. Иногда даже трудно представить себе ее истинные размеры. Особенно когда выходишь на улицу, а там дождь, она не пришла на свидание, машина не заводится, да еще и куртку порвал, зацепившись за гвоздь.

За день до маминой смерти мы навещали ее вместе с Чарли. Она все еще надеялась на улучшение. Думаю, она искренне в это верила. Впрочем, никто и не пытался разубедить ее. Метастазы были уже повсюду, но она не желала с этим мириться. Она просто была не в состоянии признать это.

Ее голова была откинута на горку из трех подушек. Ей постоянно кололи диаморфин, так что она не могла держать голову и лишь глазами следила за происходящим. Она была рада нашему приходу и в то же время встревожена из-за того, что я прогуливаю занятия, а она хотела, чтобы я сдал экзамены на отлично.

— Мне сегодня делали внутривенные вливания. Говорят, они творят чудеса, — произносит она, растягивая слова. От нее пахнет клубникой, которой ее безуспешно пытались накормить в последний раз, и единственное, о чем я могу думать — это о тех временах, когда я поднимал ноги, чтобы она могла пропылесосить ковер вокруг меня.

— Знаешь, сколько у меня спален? Восемь! Пять кабинетов. Ты даже не поверишь, если я скажу тебе, сколько я зарабатываю, — хвастается Понд.

Я набираю первый номер из своего списка друзей и знакомых. Это мама Джеммы.

— Здравствуйте, миссис Дрейкот. Как делишки? Это Джей.