Дело жадного варвара - Ван Зайчик Хольм - Страница 15

Это, конечно, хорошо. Это приятно. Это правильно. Но вот крест…

Дикое дело, думал Баг, на предельной скорости гоня свой могучий, чарджоуской сборки цзипучэ «юлдуз» по ночным, влажно блестящим в свете режуще ярких фар, прямым и гладким, будто их отутюжили, улицам Александрии. Просто-таки дикое дело. Баг не принадлежал к числу поклонников православия – но и у него в голове не укладывалось, как могла хоть у кого-то, хоть у самоеда-язычника, подняться рука на досточтимую святыню. И, что уж тут бояться юридически точных формулировок – на национальное достояние общеордусских масштабов. Насколько знал Баг, немногие единицы хранения в ризнице могли соперничать по значимости с крестом Сысоя.

Первым делом нужно выяснить, был ли крест самым ценным из того, что могли унести грабители – или нет. Это поможет понять намерения преступников. Просто материальная ценность объекта их интересовала – или избирательно по каким-то причинам интересовал именно наперсный крест великомученика…

Надо узнать поподробнее историю страстей Сысоевых. Может, с легендой как-то связано. Никогда не поймешь, кто на какой легенде свихнется и начнет вести себя несообразно. Багу еще в молодости довелось столкнуться с подобным делом; один вполне мирный подданный начитался сказок о том, что на Юге Цветущей Средины в древности жило племя людей, по ночам делавшихся вампирами, причем кровь сосали их отделяющиеся на ночь головы, летая на ушах, как на крыльях; и ведь стал людям уши резать, бедняга. Долго искали маньяка – а всего-то надо было поднять отчетность всех публичных книгохранилищ, кто в последние месяцы перед тем, как началось серийное уховредительство, особенно интересовался вампирическими преданиями бывшей Срединной Империи.

За это дело Баг получил свой первый наградной веер… На нем была изображена бодхисатва Гуаньинь, а по краю затейливым полускорописным почерком вились иероглифы: «Прозорливостью настигает».

Спрятав серебряную пайцзу обратно, Баг решительно отбросил окурок точнехонько в урну, исполненную в виде широко раскрывшего пасть сидящего льва, и пошел по направлению к ризнице.

Обойдя научника из квартального следственного отдела, который увлеченно заливал гипсом отпечаток ботинка примерно сорок пятого размера, потом – нескольких все еще растерянных, плохо скрывающих волнение козаков охраны, Баг минул кусты барбариса и оказался перед входом. Ризница и вправду пострадала, – наверное, впервые так сильно за свою четырехсотлетнюю историю: входная дверь была с мясом вырвана и валялась сбоку от дорожки; над дверью трудились научники, пытаясь снять отпечатки пальцев. В дверном проеме были видны клочья проводов сигнализации и электропитания – они беспомощно свисали с потолка, как рваные лианы.

Ужас.

Тут к Багу торопливо подошел начальник ризничной охраны, молодой козак с открытым, честным лицом и без вины виноватыми глазами.

– Хорунжий Максим Крюк, – представился он, браво коснувшись пальцами лихого чуба, выбившегося из-под форменной фуражки. – Мне сообщили о вашем приезде, преждерожденный Лобо. Прошу сюда.

– Говорите проще, – чуть поморщился Баг. Он терпеть не мог черепашьих церемоний.

– Буду рад, прер Лобо.

Офицеры силовых ведомств, в силу специфики их работы и вечной поспешной деловитости, во время деятельных дел зачастую пренебрегали правильными ритуалами. В связи с этим газеты их, бывало, поругивали за недостаток культуры, но не особенно разнузданно. В самом деле, всякий раз обращаться, например, к воеводе: «драгоценный преждерожденный единочаятель воевода такой-то…» – да за это время ракета с Кваджелейна до Ханбалыка долетит! Потому в полевой обстановке даже к полководцам можно было обращаться «драг прер» или, при относительно небольшой разнице в чинах, просто «еч». Более того, тех старших должностных лиц, которые настаивали на полном титуловании, и в армии, и в человекоохранительных ведомствах одинаково недолюбливали, считая выскочками и зазнайками.

Вот и сейчас большие красивые глаза Крюка сразу потеплели. Ему явно было приятно, что Баг так вот сразу махнул рукой на штатские приличия.

– Соблаговолите следовать за мной, – сказал хорунжий. – Сейчас налево.

Баг кивнул.

– Недавно к нам выходил святейший патриарх, – сообщил хорунжий на ходу. – Но дожидаться вас он не счел необходимым. Он сызнова благословил нас на поиски и ушел во внутренние покои, сказав, что вы, если захотите, через его келейника в любой момент можете обратиться с просьбой о беседе. Патриарх потрясен случившимся и очень плохо выглядит, он явно нездоров.

– Можно себе представить…

Можно себе представить, какой тут вообще переполох, подумал Баг. Сколько предынфарктных состояний. Сколько кризов. Сколько недоумения и отчаяния. Вон как бегают, и в рясах, и в униформах, и в наших мундирах… Навел кто-то шороху.

Кто? Какой скорпион посмел?!

Внутри ризницы пол был усеян разнообразным мусором. Древние иконы, сорванные с привычных мест, стояли, наскоро прислоненные к стенам; с них уже сняли отпечатки и всякое прочее, потребное для определения научными способами личностей преступников и характера происшествия. Одно из окон было разбито вдребезги и прикрывающая его снаружи решетка чудовищно покорежена – словно сквозь нее протиснулся небольшой, но вполне упитанный слон. Старинные резные шкапы сандалового дерева, в которых хранились реликвии, стояли распахнутые. В углу, за сбитой в сторону катапитастой, как-то сиротливо и словно обижаясь на то, что она не понадобилась грабителям, млела отлитая из чистого золота, примерно в четверть шага высотой скульптурная группа, изображавшая сидящих на конях рядом друг с другом Мамая и Дмитрия Прохоровских. И великие князь и хан, и кони их были как живые. Скульптор виртуозно отразил момент, когда с вершины кургана, в ту пору Мамаевым еще не прозванного, национальные герои Ордуси взволнованно наблюдают, как на поле под Прохоровкой их объединенные силы ломают хребет польско-литовским полчищам, вторгшимся в самое сердце страны, – ломают и, как помнил Баг из курса истории, гонят потом гадину с переломленным хребтом аж до самого Грюнвальда…