Дело жадного варвара - Ван Зайчик Хольм - Страница 29

Он помрачнел. Баг тоже помрачнел.

Несколько мгновений они молчали. Баг смотрел на Богдана, а Богдан смотрел на Бага.

– Приготовьте ваши версии, еч Богдан, – полным неизъяснимого ехидства голосом предложил Баг. Еще помедлил. Серьезно спросил:

– И о чем же ты предлагаешь подумать?

Богдан отвернулся.

– Будем бумажки писать?

– Некогда.

– Согласен. Тогда так… на счет три. Нам надо подумать о… раз… два… три!

И оба одновременно выбросили вперед кулаки с оттопыренными пальцами. Баг выкинул «бумагу», а Богдан – «ножницы». И оба разом выкрикнули:

– О Бибигуль Хаимской!

И опять рассмеялись. Это единомыслие каждым своим новым проявлением радовало их обоих все больше и больше.

– К ней? – спросил Богдан.

– К ней.

– Адрес ты взял?

– Обижаешь. В «Керуленчике» моем данные на всех, с кем мы нынче беседовали. Только «Керуленчик» в повозке, а повозка – на стоянке у воздухолетного вокзала дожидается.

– Тогда – ноги в руки.

Взять таксомотор возле императорской резиденции было делом одной минуты. Молодой разбитной шофер явно не прочь был поболтать с двумя преждерожденными авторитетного вида, но тут его ждало разочарование – оба забились на заднее сидение и, не желая обсуждать свои дела при посторонних, погрузились в размышления. И он, стремясь поскорее сменить неинтересных седоков на кого-нибудь пообщительнее, безо всяких понуканий с ветерком погнал по изрядно опустевшему к вечеру шестирядному шоссе. Только особняки замелькали.

Зато, перегрузившись под гул то и дело взлетающих и садящихся небесных тяжеловесов в цзипучэ Бага, напарники дали волю вполне созревшему желанию поделиться друг с другом своими соображениями. Сумасшедшая александрийская погода опять сменила окрас; небо сделалось мутно-серым, и вместо чудесного заката, которым она баловала горожан еще вчера, снова, вихрясь и закручиваясь в судорогах накатившего ветра, посыпалась щекотная стылая морось. Баг включил дворники, пообщался с ноутбуком и лихо выкатил со стоянки на проспект Радостного Умиротворения, который, как он знал от некоторых подследственных, оптовики-виноторговцы, снабжающие Северную столицу дешевым алкоголем, называют между собою Московским – именно здесь въезжали в Александрию их запыленные после перегона в тясячу с лишним ли громадные тяжелогрузные фуры, под завязку набитые ящиками с московским эрготоу.

– Значит, подытожим, – сказал Баг, едва заметными движениями одной лежащей на баранке руки провинчивая цзипучэ сквозь суетливые в виду надвигающегося ливня стада повозок на проспекте. – Ничего, я закурю?

– Валяй.

Тут Баг внезапно осознал, что они с Богданом как-то незаметно и вполне естественно перешли на «ты». Он бросил на Богдана взгляд, тот ответил вполне дружественной, слегка смущенной улыбкой. Несообразно? Как будто, нет. Баг кашлянул.

– Примем, что сигнализация была преднамеренно отключена.

– Примем… Тогда получается, что именно потому ее и рвали так основательно. Чтобы нас навести на мысль о исключительно внешнем взломе, а может, еще и с тем, чтобы не осталось никаких следов заблаговременного отключения.

– Разумно… Однако же, – Баг снова жадно затянулся, – люди, которые ломали, действительно пришли извне.

– Наверняка с теми грузовиками, которые привезли ткань.

– Водителей мы найдем. Но, думаю, они вряд ли что-то знают. Слишком уж хорошо все подготовлено. Вероятнее всего, обнаружатся какой-нибудь водитель и какой-нибудь сопровождающий, которых по каким-либо причинам в последний момент срочно подменили чужие для Патриархии люди. И вот тех, подменивших – уже ищи-свищи.

– Резонно… Ну да ничего, поищем-посвищем, не впервой.

– Время, время… Крест уйдет.

– Если уже не ушел. За двое-то суток…

– Ты думаешь, шли специально за крестом?

– А ты?

– Думаю, да.

– А у меня… Знаешь, какое-то странное чувство. Нам будто подставляют версии. Подставили взлом… Теперь мы рады-радешеньки, что пришли к мысли: Бибигуль отключила сигнализацию. Вроде очень логично, и приятно как: вышли на правильный путь после ошибочного, не купились. Но по сути-то стандартная двухходовка. И тут то же. Первая версия – брали самое дорогое и в то же время самое транспортабельное из того, что находилось во вскрытом помещении. Теперь мы рады-радешеньки, пришли к выводу: шли специально за крестом. Опять двухходовка, и опять вполне стандартная. А вдруг они считают хотя бы на три? Вдруг нас именно наводят на мысль, что шли специально за крестом?

– Хм… А на самом деле зачем? Ничего же больше не пропало!

– Вот то-то и оно.

– Мудришь ты, еч минфа.

– Может, и мудрю… Что-то на душе не так. Вроде надо, будто гончая, хвост задрать и тявкать: вот он след, вот! А – нету того азарта. Сомнения.

– Гончие хвост не задирают.

– Ладно тебе…

– Тогда получается по твоей логике, что и на Бибигуль нас – тоже наводят?

– То-то и оно…

– Да что ты заладил: оно, оно! Ведь все сходится!

– Что сходится-то? Ох, ладно, давай по порядку. Разбрасываемся мы… Расскажи про Бибигуль.

– Чего еще рассказывать? Ясен пень, она. Личная жизнь не сложилась – стало быть, почти наверняка характер антиобщественный. Одиночество, материальное положение худое – стало быть, есть мотив. Возможность совершения – опять-таки у нее. Она была именно в том помещении, где хранился крест. Она оттуда ушла, и как вовремя. Она наверняка знала – во всяком случае, легко могла узнать – график козачьих обходов. Сын позвонил точно по времени – таких случайностей не бывает. Мальчик вряд ли замешан – но это и не обязательно, она могла ему просто велеть: позвони в такое-то время, а я тебе потом маньтоу со сладкой соей куплю. Никого же, кроме нее, из посторонних в ризнице в это время не было!

Сигарета, пока Баг говорил, у него погасла, и он сердито вышвырнул ее в приоткрытое окно повозки, в которое теперь вовсю летели мелкие брызги дождя, растрепанного ветровым стеклом цзипучэ. Странно, чем больше и чем неопровержимее он говорил, тем менее доказательной ему самому эта вереница доводов казалась. Наверное, дело было в том, как глядел на него Богдан.