Дело жадного варвара - Ван Зайчик Хольм - Страница 54

– Благодарю вас, Рива Мокиевна, – сказал Богдан.

– Ах, что вы! – смущенно порозовев, ответила девушка и удалилась.

– Дальше так, – продолжал Богдан, осторожно отхлебнув раскаленный и благоуханный напиток. – Дальше у выхода из ризницы, уже на территории города, чтобы факт выноса мог считаться совершенно очевидным и полностью свершившимся, нужно поставить засаду. И ждать там столько, сколько потребуется. Хотя, честно сказать, не думаю, что придется ждать долго – Берзин спешит, потому что Дзержин спешит. Ну, а дальше – дело техники.

– Сам пойдешь? – глянув на Богдана из-под своих кустистых седых бровей, понимающе спросил Мокий Нилович.

– Почту за честь.

– Ты же, почитай, третьи сутки на ногах, Богдан…

Богдан пожал плечами.

– Столько, сколько надо, – сказал он.

Мокий Нилович вздохнул.

– Сам бы таким, понимаю. Да и дело – из ряда вон… Хорошо. Сейчас вот чай допьем, вернемся в дом – и я составлю и подпишу все потребные бумаги. От напарника твоего что?

– Полтора часа уж сведений не поступало, – чуть качнув головой, сказал Богдан. – Беспокоюсь я… Парень он горячий… Славный, да, отличный парень. Но – горячий. А тут еще… – он запнулся.

– Что?

– Трудно сказать… Кто-то еще следит за Берзином, вот что. Я совсем случайно это заметил, в последний момент… да и то – без уверенности, Мокий Нилович. Но – есть такая вероятность. Странный какой-то тип в чалме его пас возле дома… По дороге к вам я заглянул в сеть, поглядел ориентировки – очень похоже, что из незалежных дервишей. Они ребята довольно-таки безобидные, вроде иконоборцев, считают, что истинная вера в ритуальных предметах и реликвиях не нуждается, что все внешние проявления – от Иблиса, так как-то. Но, получается, не хуже нас ведь узнали насчет Берзина и креста! Серьезно работают. От слов к делу перешли. А значит, возможны неожиданности. Неровен час, придет им в голову крест порушить…

– Ох, и жмеринка накрутилась, – пробормотал Мокий Нилович.

– Неудивительно, – сказал Богдан. – Преступление затронуло самое средостение общественной жизни державы.

Мокий Нилович допил свой чай и решительно встал.

– Хао! Айда, драг еч, – сказал он, хлопнув ладонью по столу, – не время рассиживаться. Пора ордера писать.

Пока они пили чай, сгустились сумерки. Темные лохматые тучи летели над Александрией, предвещая бурную и, возможно, дождливую ночь. Старые ветлы живописно запущенной части сада глухо шумели. Бок о бок Богдан и Мокий Нилович шли по причудливо извивающейся дорожке к внутренним вратам дома.

– Ветер усиливается, – заметил Мокий Нилович.

– Вижу, – озабоченно ответил Богдан. – Не было бы шторма…

Мокий Нилович даже остановился.

– Ну, знаешь! «Евлампию» никакой шторм не помеха!

– Это пока он на плаву, – ответил Богдан.

– Ты думаешь…

– Ничего я не думаю, драг прер еч. Беспокоюсь просто. Сердце не на месте.

Когда они поднялись на рабочую террасу, Мокий Нилович, левой рукой время от времени рассеянно поигрывая висящей на поясе тяжелой печатью, сразу присел в кресло к компьютеру и зашуршал клавишами. Неподалеку, дыша теплом и уютом, усердно боролась с непогодой предусмотрительно разогретая бронзовая отопительная жаровня.

Богдан вынул телефон и позвонил домой.

– Фирузе! – отвернувшись от погруженного в составление потребных бумаг Мокия Ниловича и прижимая трубку к уху, вполголоса сказал Богдан. – Я не приду сегодня, родная. Понимаешь – я в засаде… Я помню, помню, что завтра у тебя воздухолет, и обязательно отвезу тебя на вокзал, но сейчас мне никак не вырваться…

– Богдан, любимый, – жена говорила на редкость сухо. – Я далека от того, чтобы делать тебе замечания, и ни мгновения не сомневаюсь, что ты меня проводишь подобающим образом. Но мой долг…. мой просто-таки женский долг… ведь сама девочка не посмеет тебе ничего сказать, постесняется… По отношению к молодой ты ведешь себя непристойно. Не побоюсь этого слова, прости за возможную грубость, милый – нечеловеколюбиво.

– Да я понимаю! – в отчаянии закричал Богдан, размахивая свободной рукой. – Фира, я все понимаю! Но я в засаде!!

Ризница Александрийской Патриархии,

26 день шестого месяца, первица,

ночь

Ничто не напоминало о том, что сезон белых ночей в разгаре. Улицу освещали лишь жестоко мотающиеся фонари, и разыгравшийся не на шутку ветер гудел в проводах. Сорванные стихией листья летели вдоль по пустынной мостовой; ни одна повозка не проносилась мимо.

– Мои люди будут ждать ваших распоряжений в подсобном помещении проходной, – четко рапортовал Богдану Максим Крюк. – Только что мы еще раз проверили связь – каждое ваше слово они слышат отлично. Постарайтесь только остановиться поближе ко входу.

– Постараюсь, – ответил Богдан, в последний раз придирчиво ощупывая наклеенную бороду. Борода была в порядке. – Имейте в виду, хорунжий: формально группой захвата руководите вы. Так что, в случае успеха, ждите повышения.

– Разумеется, жду, – ответил честный козак.

Богдан улыбнулся, кивнул ему и взялся за ручку двери таксомотора. Хорунжий браво приложил пальцы к торчащему из-под фуражки чубу.

– Ступайте, – сказал Богдан, открывая дверцу повозки. Максим Крюк повернулся и молодецкой поступью двинулся к светящемуся окошками павильону проходной.

Богдан сел за руль и, мягко тронув повозку с места, проехал полсотни шагов и свернул за угол. Здесь он должен был ждать рапорта о том, что злоумышленник с добычей покинул ризницу, а затем, под видом обычного таксиста, подъехать к нему и, когда мерзкий Ландсбергис сядет в повозку – взять. И все будет кончено.

Время тянулось нестерпимо медленно. Богдан не глушил мотор, и его сдержанное урчание действовало убаюкивающе. В глаза будто насыпали мелкого песку или пепла. Третья ночь…

Гудел и свистел ветер, и где-то на одном из соседних домов гремела кровля.

Запиликала трубка. Сон смело, словно селевым потоком; уже через мгновение Богдан хриплым от волнения голосом сказал:

– Да?

– Он взял Ясу! – раздался приглушенный, восторженный от осознания уникальности происходящего голос наблюдателя.