Святой Илья из Мурома - Алмазов Борис Александрович - Страница 84

84

Подсокольничек, зажмурившись, ударил в горло.

   — Сынок! — страшно вскрикнул Старик. — Сынок.

Подсокольничек открыл глаза и увидел, что Старик успел закрыть горло рукой и теперь стилет торчит в кисти. Он выдернул нож и взмахнул им второй раз, но вбежавший стражник ударил его копьём в спину, и тут же несколько копий вбежавших дружинников ударили его сзади под рёбра. Он выронил кинжал и, взмахнув руками, упал в объятия отца...

* * *

Похоронив сына, Илья перестал говорить совсем. И так-то был не речист, а теперь и вовсе замкнул уста.

Молча ехал он перед дружиною, пересекая Кавказские горы, поднимаясь всё выше и выше, а затем спускаясь узкими ущельями в долины. Он молчал на остановках и только по воскресным дням молча выстаивал походную службу и причащался. Священник, молодой болгарин, даже не решался исповедовать его. Он только читал покаянную молитву, а Илья кивал при упоминании всех грехов.

Ему не докучали беседою ни воеводы, ни гридни, ни бояре...

Словно все приняли вместе с ним обет молчания, который Илья нарушил дважды. Первый раз, когда приказал отпустить всех пленных без выкупа.

И второй — когда, пройдя Тьмутаракань, на вопрос византийцев, почему русская дружина не грузится на суда, чтобы плыть в Херсонес, коротко ответил: — Мы идём в Киев.

Выезжат стары казак на поле на чистое, Он на то жа на раздольице на широкое; Он завидел молодца во чистом поли. Заревел-тo стары казак по-звериному, Засвистел-то стары казак по-соловьиному, А зашипел-тo стары казак по-змеинаму. Кабы едет молодец-от, не оглянется. А говорыт молодец-от таковы слова: «А уж вы ой ecu, мои вы два серы волка, Два серы мои волка да серы выжлоки! Побегите вы-ко тепере во темны леса, А тепере мне-ка не до вас стало: Как наехал на меня супостат велик, Супостат-де велик дак добрый молодец. А уж ты ой ecи, мой да млад ясен сокол! Уж ты ой ecи, мой да млад бел кречет! Полетите-ко теперь во темны леса, А теперь мне-ка не до вас стало». А как не две горы вместе сотолкалося, Не две тучи вместе сокаталося, — А как съезжаются стары казак с Подсокольником. А они билися палочками буёвыми: А рукояточки у палочек отвернулися; Они тем боем друг дружку не ранили. А они съезжаются, ребятушки, во второй након, Они секлися сабельками вострыми: И у них востры ти сабельки исщербалися; А они тем боем друг дружку не ранили. А съезжаются ребятушки по третий раз, А кололися копьями-де вострыми (Долгомерные ратовища по семь сажон): По насадочкам копьица свернулися; Они тем боем друг дружку не ранили. А соскочили ребятушки со добрых коней, А схватилися плотным боем, рукопашкою. А кабы борются удалы да добрые молодцы: А Подсокольничек кричит, да мать-земля дрожит; А старый казак скричит, да лесы ломятся. А как по счастъииу было да Подсокольника, По злочастьицу было Ильи Муромца: А как-де правая рука да приокомбала, А как-де левая нога его приокользела, А как падал стары казак на сыру землю. Ещё сплыл-тo Подсокольничек на белы груди; Он не спрашивал ни роду и ни племени, Он не спрашивал отечество-молодечество; Он расстёгивал латы его кольчужные, Он вымал из нагалища чинжалый нож; Он хочет пороть его белы груди, Он и хочет смотреть дакретиво сердцо. И ещё тут-то стары казак возмолится: «Уж ты, Спас, Спас многамилоопив, Пресвята ты Мати Божия, Богородица! Как стоял я за веру христианскую, И стоял я за церкви за Божии, И стоял я за честные монастыри». У стары казака силы вдвое прибыло. Он смахнул Подсокольника со белых грудей, А он сплыл Подсокольнику на белы груди; А он расстёгивал латы его кольчужные, Он вымал из нагалища чинжалый нож; Он и хочет пороть его белы груди, Он и хочет смотреть и ретиво сердцо. А еща сам старой что-то прираздумался: «А не спросил я ни роду и ни племени, Не спросил я отечество-молодечество». А говорыт-то старый казак таковы слова: «А уж ты ой еси, удалый добрый молодец! Ещё коего города, ты коей земли?» Отвечает удаленький добрый молодец: «Я от моря-моря, я от синего, От того же от камешка от латыря, А я от той же бабы да от Салыгорки; Уж я ездил удалый да добрый молодец; Еща есть я ей сын да Подсокольничек, По всему я свету есть наездничек». А вставает стары казак на резвы ноги, Становит Подсокольника на резвы ноги, А целует в уста его сахарнью; А называт Подсокольника своим сыном, Называт-то своим сыном любимыим. Говорила Подсокольнику матушка родимая: «Не дошедши до старого, слезывай с коня, Слезывай-де с коня да низко кланяйся». А и побратался стары казак со своим сыном. А поехал старый казак во чисто папе Он во тонкий шатёр да бел полотняный. А и спит-де стары казак он ведь суточки, А спит-де стары казак он двое суточки. Ещё это Подсокольнику за беду стало, За великую досадушку показалося: «Я стару казаку так унижался же». Поехал Подсокольничек ко белу шатру: «А старого казака а Илью Муромца Ещё прямо его я копьём сколю». А и приехал Подсокольничек ко белу шатру; Он и ткнул-де стары казака дак во белы груди. У стара казака было на белых грудях Ещё чуден крест был Господен, Немал, не велик, дак полтора пуда: А скользёнуло копьё Подсокольника. Ото сну тут старой казак пробуждается; А он схватил Подсокольника во белы руки; Вышибал он выше лесу стоячего, Ниже облака он ходячего. Еща падал Подсокольничек на сыру: землю, И разбился Подсокольничек во крошечки. Ещё тут Подсокольничку славы поют, А славы-де поют да старину скажут.