Последнее звено - Каплан Виталий Маркович - Страница 79

– А откуда тогда уверенность, что я именно из последнего шара? – схватился я за очередную соломинку. – Вдруг мы тоже после смерти в другие шары попадаем, только мы такие темные, к нам дедушка Аринака не пришел, благородные истины в мешке не принес… и вы напрасно возлагаете на меня надежды… Где доказательства?

– Доказательств нет, – согласился Фролов, – но есть пророчество. И есть ты. Если ты прав – значит, не прав Антоний, не правы все мы, а вся истина – у Аринаки, и спасения нет. Значит, все бессмысленно. И заметь, это ведь тоже невозможно доказать. Значит, из двух недоказуемых вещей надо выбрать одну. И мы выбираем ту, что дает надежду. Выбираем не путь умственных уловок, а путь сердца.

– Ну да, путь прекрасный. Ради общего блага вытащить человека из его родного мира и замочить. А моего согласия спрашивали? Равно как и моих родных, – механически вылетело из меня.

– В пророчестве сказано: «против воли своей». Я понимаю, что лучше бы, конечно, найти тонкие подходы… Но Антоний увидел именно то, что увидел, и значит, все должно быть по пророчеству…

– Не хочу я умирать непонятно за что! – твердо заявил я, сидя на мраморном полу и снизу вверх глядя на Фролова. Остальные последники меня сейчас не интересовали.

– Значит, не умрешь, – вздохнул Фролов. – Значит, умрут другие.

– Например? – из остатков вежливости спросил я.

– Вот мы говорили о том, что будет с нами, если нас поймает Ученый Сыск, – терпеливо, как со старательным, но тупым двоечником, заговорил Арсений. – Нас не казнят и, видимо, даже не посадят в пожизненную темницу. Но, конечно, тех, кто занимает какие-то посты, немедленно оттуда снимут. Меня выкинут из панэписты… ладно… в конце концов, это все равно было прикрытием. Но вот есть среди наших людей такой Дмитрий Никифорович, высокопоставленный работник Ученого Сыска. Да мы о нем говорили, ты помнишь. Он, конечно, тоже вылетит оттуда как пробка. А значит, судьба твоего хорошего знакомого Акакия Акакиевича, или, по-ночному говоря, Буни, решаться будет без него.

Я, конечно, вспомнил седовласого Митю. Срисовал же меня, гад… Если бы не он, не стоял бы я тут… вернее, не сидел бы в двадцати сантиметрах от смерти. Просто тихо-мирно поехал бы в рабство к кочевникам… хоть и дерьмовая, а жизнь.

– А что может дядя Митя? – спросил я мрачно.

– Дядя Митя может добиться отправки на так называемое поселение, – объяснил Фролов. – То есть будет Буня жить в какой-нибудь глухой деревеньке в Костромской или Вологодской волости без права ее покидать. Но для этого нужно постараться. Буне грозят серьезные неприятности.

– То есть?

– Увы, он много чего наворотил в бытность вороном. И очень многих влиятельных людей сильно обидел… так сильно, что они, несмотря на необходимость держать линию ровной, жаждут крови. В общем, ему пока что грозит крысиный поруб. И только если Ученый Сыск нажмет на Уголовный Приказ и на Судебную Палату… я думаю, ты понимаешь, насколько это непросто. Но возможно.

– Ну так в чем же проблема? – удивился я. – Если я откажусь умирать, это ж не значит, что про дядю Митю станет известно его начальству.

– Андрей, – проникновенно сказал Фролов, – когда мы тебя высадим в Корсуни и ты останешься без денег, без бумаг, подтверждающих твое имя и статус, ты очень скоро попадешься приказным. И тебя допросят. Только вот, похоже, ты практически исчерпал весь свой запас удачи. А допрашивать там умеют… Воля у тебя, извини за прямоту, слабенькая, ты очень быстро сдашься и выложишь все.

– Мне говорили, в Приказе не пытают, – растерянно возразил я, – просто издеваются по мелочи.

– А это где как, – с охотой пояснил Арсений. – Общее правило: чем дальше от Кучеполя, тем больше в приказных зверолюдства. Мне кажется, после пятого-шестого кнута ты заговоришь… И погубишь тем самым Акакия Акакиевича. С тобой-то ничего страшного не случится. Сочтут жертвой обстоятельств и отправят на поселение… выживешь.

Вот так… Если я соглашаюсь, если выбираю путь смерти, Буня отделывается ссылкой. А мой путь жизни приведет его в крысиный поруб.

– Заметь, Андрей, – добавил Фролов, – мы, последники, тут ни при чем. Мы не брали Акакия Акакиевича в заложники. Мы не вынуждаем тебя принять решение, давя на жалость. Ты совершенно свободен.

– Как это должно случиться? – с тоской показал я на круг.

– Безболезненно, – сухо сообщил Арсений. – Ты ляжешь туда, и тебе аккуратно перережут артерии. Сперва, конечно, дадут питье, снимающее боль. Кровь начнет вытекать из твоего тела вот в эти желоба, и каждый из нас, кто будет присутствовать при ритуале и обмакнет пальцы рук в твою кровь, окажется связанным с твоей душой. Ну, по ритуалу положено еще, чтобы играла особая музыка… и она будет играть.

– Ну да, ну да… У нас говорят: «Умирать, так с музыкой».

– Ты не почувствуешь боли, – продолжал убеждать Фролов. – Просто слабость… Сознание будет медленно уплывать… Но ты будешь уходить с мыслью, что спас множество душ… может быть, всех, кто когда-либо родится в этом шаре.

Я молчал, глядя на шахматные квадратики. Ну почему у других всегда получается «е2 – е4», а у меня «едва-едва»? Почему именно мне выпало это? Почему я не взял мамину фамилию, почему я не Сосновский? Почему я сижу на холодном полу – король, которому поставили мат в один ход?

– Нельзя ждать бесконечно, – Арсению как-то удавалось говорить одновременно и мягко, и твердо. – Чем больше будем тянуть, тем тебе тяжелее будет. Прими решение. Прямо сейчас.

Я встал, отряхнулся. Оглядел Арсения, оглядел собравшихся. Простите меня, братья и сестры… Прости, Буня, я тебе ужасно благодарен, но ты ведь и так уже старый, ты и так в три раза больше меня прожил…

– Нет, – буркнул я. – Я не стану умирать. Выбираю жизнь.

В зале повисло молчание. Тяжелое, как ртуть. Холодное, как пиво из морозилки. Липкое, как лента для ловли мух.

А потом раздался порядком подзабытый уже голос:

– Молодцом, Андрей.

Все случилось так быстро, что многого я просто не понял, а глядя в упор – не увидел. Вот только что последники плотным кольцом стояли возле ложа смерти, мраморного круга – а вот они уже падают на шахматный пол, а между ними носятся быстрые тени… вот эти действительно черным молниям подобны. Тишина взорвалась криками – и тут же захлебнулась. Из темных провалов в стенах, открывшихся с трех сторон, втекали все новые и новые люди. Обтягивающие комбинезоны цвета сажи, на головах – капюшоны, из-под которых только глаза и видны, в руках – непонятного назначения деревянные палочки вроде того карандашика, что крутил в пальцах капитан Кассиан.

Кто-то пробовал сопротивляться – и тут же тяжелым кулем шлепался на пол. Я поискал глазами Арсения – тот лежал совсем рядом, лицом на мраморном круге. Очевидно, при падении он разбил нос, и кровь окрасила белый мрамор с серовато-зелеными прожилками. Совсем не та кровь, на какую он рассчитывал.

Меня люди-молнии как будто не замечали, делая свое дело. Несколько секунд сумасшедшей свистопляски – и последники неподвижно валяются на полу.

– Молодцом, Андрей, – повторили сзади. – Хорошо держался.

Боярин Александр Филиппович Волков за полгода ничуть не изменился – разве что видеть его в черном комбинезоне было непривычно. Единственное, чем отличался он от коллег, – это отсутствием капюшона. Седых волос, похоже, не прибавилось, а вот шрам, пересекавший загорелую щеку, стал еще белее.

– Они, – хрипло произнес я, указывая на неподвижные тела последников, – они убиты, да?

– Что ты, Андрей, – отмахнулся боярин. – Ну что за зверолюдство, право слово. Вот, смотри. – Он непонятно откуда извлек тоненький деревянный «карандашик». – Нажимают на этот конец… внутри пружина. Вылетает шип, смоченный специальным раствором. Пять-шесть часов неподвижности, а потом человек оживает.

– Это что ж, – растерянно спросил я, – на вооружении Уголовного Приказа? Новая разработка?