Чертополох. Лесовичка - Шихарева Варвара - Страница 36

Тем не менее её смерть ударила по мне сильнее, чем этого можно было бы ожидать. После похорон мною овладела какая-то душевная немочь, а потом я и вовсе слегла — из-за необоримой слабости мне не хотелось ни говорить, ни заниматься делами, а встать на заре с кровати стало и вовсе невозможно. Даже просто поднять голову от подушки было невероятно тяжело…

Ирко, разделивший со мною всю боль последних месяцев, не отходил от меня и теперь. Несмотря на то что на нём одном опять висело всё хозяйство, Ирко находил время и посидеть около моей постели. Подсовывал разные вкусности, пытался отпоить травами… Я же от его забот только отмахивалась: ведь теперь мне хотелось лишь одного — спать, спать… Но Ирко не оставлял своих попыток растормошить меня, а спустя неделю неожиданно заметил:

— Ты ведь до последнего верила, что мать очнётся, от того и плохо теперь…

— Что?.. — Я, открыв глаза, посмотрела Ирко, а он тут же провёл рукой по моим волосам.

— Это не твоя вина… И не её… Просто так вышло… Зато теперь, может статься, они с твоим отцом вместе и им хорошо… А ты зря молчишь — заплакала бы в голос, глядишь, и полегчало бы…

— Я не плачу… — тихо возразила я, а Ирко слабо улыбнулся и провёл ладонью по моей щеке.

— Плачешь, Эрка, — только душой… Я же вижу…

Вместо ответа я уже сама потёрлась щекой о его большую, шершавую ладонь. Ирко безошибочно угадал то, о чём я никогда не говорила вслух. Все эти годы в моей душе рядом с горьким пониманием того, что недуг матери неизлечим, жила и робкая надежда на то, что она очнётся вопреки всему. Пусть ненадолго… Пусть на полвзгляда… На полслова…

Но чуда не произошло, и от этого просто было больно…

Благодаря мужу я справилась с этой болью, но, едва встав на ноги, чуть не слегла опять. Теперь меня преследовало головокружение, то и дело болела грудь, а потом ещё я едва не свалилась в обморок около ульев… Ирко встревожился не на шутку, а я, посчитав дни, с опозданием сообразила, что беременна… Сумятицу, которая произошла после этого события, даже теперь нельзя было припоминать без улыбки.

Ирко, возомнив, что беременная супруга нуждается в неком особом отношении, о котором и сама не знает, отправился за советом к Кветке. А та, вместо отсутствующих под боком зятьев, сполна отыгралась на своем молочном сыне, вывалив на него целую гору примет, суеверий и предупреждений. Мне, разумеется, она ничего об этом не сказала, так что первые недели я не могла взять в толк, какая муха укусила всегда рассудительного и спокойного Ирко. Вначале он отстранил меня от всего домашнего хозяйства, потом перестал отпускать одну в лес и на речку, пытался уложить в постель едва ли не через каждые полчаса и старательно отбирал из рук травнические ножи…

Лишь когда в один из вечеров муж дошёл до того, что, в довершение к ножам, попытался отобрать у меня ещё и вышивание, заявив, что, беря в руки любые острые предметы, будущая мать вредит себе, я поняла, откуда дует ветер, а припёртый к стене Ирко возражать не стал. Да, ходил и узнавал — старшей-то женщины в доме нет, а у Кветки две дочери, должна же она знать, что к чему…

Пожалуй, это был первый случай, когда я вспомнила уже подзабытые словечки и цветистые обороты из речи «Лисов»! Я ругала и Кветку, и Ирко. Доказывала, что большая часть того, что ему наплели, — чушь несусветная, что если меня посадить под замок и не давать ничего делать, то я или взвою с тоски, или точно от неё же умру… Что на худой конец можно было меня спросить, если что непонятно!!!

Разозлившись не на шутку, я даже хряпнула об пол попавшуюся мне под руку глиняную миску… И замерла, увидев беззлобную улыбку мужа.

— Чему смеёшься? — Я обиженно вскинула подбородок, но Ирко бесстрашно протопал ко мне и привычно сгрёб в охапку.

— Ну, Кветка ещё говорила, что беременные горлицы оборачиваются соколицами, а те, наоборот, отяжелев, слёзы ручьём льют.

Крыть такое мне было уже нечем, так что я, пробурчав:

— Одна примета — не в счёт… — спрятала лицо на груди у мужа, а он поцеловал меня в волосы, тем самым положив конец ссоре…

Впрочем, отказавшись от Кветкиных примет, Ирко не отрёкся от своих — ещё через три месяца я обнаружила у себя под тюфяком оплетённые коричневым шнуром старые медвежьи клыки и когти… В этот раз я не стала ни ругаться с мужем, ни убирать бэрский оберег. Ирко явно пытался призвать защиту того, кого сами бэры считают своим Прародителем, а скрульцы именуют Большим Медведем, а для меня сейчас любая подмога не была лишней. Я уже привязалась к растущему внутри меня ребёнку, который стал символом того, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается… Вот только носить наше с Ирко дитя мне было очень тяжело, так что я, моля о заступничестве Малику, ничего не имела против того, что Ирко просил о покровительстве своего Прародителя…

Мой срок подошёл именно тогда, когда приспело самое вьюжное и снежное время. Тем не менее Ирко смог пробиться сквозь заносы к Поляне и привести мне в помощь Кветку. Вдова же прямо с порога всё взяла в свои руки. Услав Ирко растапливать баньку, она быстро ощупала мой живот, расспросила о признаках и деловито осведомилась, где и что у меня приготовлено для родов.

Я же, ответив, вцепилась ей в руку и спросила невпопад:

— Всё ведь будет хорошо?..

Кветка улыбнулась и погладила меня по голове, как маленькую.

— Конечно, Эрка… Тебе страшно, это понятно, а хоть ребёнок и крупный, но лежит вроде бы правильно, да и бёдра у тебя не детские, так что справимся…

Последующие часы, казалось, противоречили всем заявлениям Кветки. Ноющие схватки перешли в боль, потуги казались тщетными — ребёнок словно бы замер… Я стонала уже не столько от боли, сколько от отчаяния, а Кветка продолжала суетиться вокруг меня всё с той же сосредоточенной деловитостью. Она не уставала меня ободрять и утешать, меняла примочки на лбу… А когда к изводящей меня боли прибавилось ещё и невыносимое жжение, заметила:

— Теперь совсем немножко осталось. Головка уже видна…

В эти самые последние мгновения я, не выдержав, орала во весь голос, а потом боль и тяжесть резко схлынули, и я услышала довольное воркование Кветки… Слабый писк… Вдова же, перерезав и перевязав пуповину, омыла ребёнка и положила мне на грудь тёплый комочек, заметив не без гордости:

— Девочка у тебя. Настоящая красавица!

Особой красоты в сморщенном и красном словно рак существе не было, но я прониклась к нему нежностью сразу и бесповоротно…

Кветка, махнув рукой на все домашние дела и некормленую скотину, пробыла с нами ещё сутки. Возилась с маленькой и со мной. Пеленала, баюкала, помогала мне вначале размять налившуюся молоком, затвердевшую грудь, советовала, как правильно покормить малышку, как сцеживаться… Заваривала загодя приготовленные мною травы и попутно гоняла Ирко, который вёл себя так, точно его из-за угла пыльным мешком по макушке стукнули.

Мой муж, умудрившийся просидеть на морозе у дверей баньки всё то время, пока длились роды, теперь заходил в комнату осторожно и исключительно боком, мялся около меня, а на колыбель с малюткой и вовсе только косился.

Кветка, глядя на него, то и дело прыскала со смеху, а потом отсылала то воды набрать, то что-нибудь принести…

— Совсем ошалел от радости… — шептала она мне, когда дверь за Ирко закрывалась. — Мой вон тоже — вначале под баней сидел, а после даже нос в колыбель засунуть боялся… Бывает…

Я лишь молча кивала, даже словом боясь спугнуть греющее меня под сердцем счастье…

Дальше всё произошло именно так, как и предсказывала Кветка. Ирко ходил вокруг да около дней десять, но, уверившись, что малышка не сломается и не рассыплется в прах от его прикосновения, стал гораздо чаще подходить к колыбели, а потом осмелел настолько, что взял малышку на руки…

Ну, а ещё через несколько дней мы с мужем дружно перебирали имена для малютки. После долгих споров сошлись на Мали, решив, что Милостивая не оставит вниманием ту, что наречена в её честь…