Психология искусства - Выготский Лев Семенович - Страница 103

103

Ему навстречу подбегает Пирр,Сплеча замахиваясь на Приама;Но этого уже и свист клинкаСметает с ног. И тут, как бы от боли,Стена дворца горящего, клонясь,Обваливается и оглушаетНа миг убийцу. Пирров меч в рукеНад головою так и остается,Как бы вонзившись в воздух на лету.С минуту, как убийца на картине,Стоит, забывшись, без движенья Пирр,Руки не опуская.Но, как бывает часто перед бурей,Беззвучны выси, облака стоят,Нет ветра, и земля, как смерть, притихла, -Откуда ни возьмись, внезапный громРаскалывает местность… Так, очнувшись,Тем яростней возжаждал крови Пирр… (II, 2).

И дальше ужасная картина – отзвук катастрофы, удара. Пирр остановился вдруг, занеся меч, его клинок повис в воздухе – не так ли остановился и Гамлет? Пирр недвижен, но это затишье перед бурей, которое вдруг разрывается громами, – не такой ли же напряженный характер «бездействия» трагедии – она «недвижима» вся – все оно насыщено предчувствием катастрофы. Этот монолог художественно – «отображенно» – рисует состояние Гамлета, и, кроме того, в нем отзвук всей трагедии – он как бы висит над трагедией. И скорбь Гекубы, ее страдания воспламеняют актера, как и страсть и ярость Пирра, – он плачет, он изменился в лице. Гамлет испытал на себе потрясающее действие актеров. Он сам не понимает, почему нарастающая в нем страсть разрешается впустую, почему он медлит и не действует, почему в его душе еще нет толкающей, действенной ярости, нет импульса, толчка к совершению всего. Он обвиняет себя во всем, сам не понимает, почему мучится этим, не зная, что это – так надо трагедии.

Гамлет:Храни вас бог! Один я. Наконец-то,Какой же я холоп и негодяй!Не страшно ль, что актер проезжий этотТак подчинил мечте свое сознанье,Что сходит кровь со щек его, глазаТуманят слезы, замирает голосИ облик каждой складкой говорит,Чем он живет. А для чего в итоге?Из-за Гекубы!Что он Гекубе? Что ему Гекуба?А он рыдает. Что б он натворил,Будь у него такой же повод к мести,Как у меня? Он сцену б утопилВ потоке слез. И оглушил бы речьюИ свел бы виноватого с ума.А я,Тупой и жалкий выродок, слоняюсьВ сонной лени и ни о себеНе заикнусь, ни пальцем не ударюДля короля, чью жизнь и власть смелиТак подло. Что ж, я трус? Кому угодноСказать мне дерзость? Дать мне тумака?Развязно ущипнуть за подбородок?Взять за нос? Обозвать меня лжецомЗаведомо безвинно? Кто охотник?Смелее! В полученьи распишусь.Не желчь в моей печенке голубиной,Позор не злит меня, а то б давноЯ выкинул стервятникам на салоТруп изверга. Блудливый шарлатан!Кровавый, лживый, злой, сластолюбивый!О мщенье!Ну и осел я, нечего сказать!Я сын отца убитого. Мне небоСказало: встань и отомсти.А я, Я изощряюсь в жалких восклицаньяхИ сквернословьем душу отвожу,Как судомойка!Тьфу, черт! Проснись, мой мозг! Я где-то слышал,Что люди с темным прошлым, находясьНа представленье, сходном по завязке,Ошемлялись живостью игры.И сами сознавались в злодеянье.Убийство выдает себя без слов,Хоть и молчит. Я поручу актерамСыграть пред дядей вещь по образцуОтцовой смерти. Послежу за дядей -Возьмет ли за живое. Если да,Я знаю, как мне быть. Но может статься.Тот дух был дьявол. Дьявол мог принятьЛюбимый образ. Может быть, лукавыйРасчел, как я устал и удручен,И пользуется этим мне на гибель.Нужны улики поверней моих,Я это представленье и задумал,Чтоб совесть короля на нем суметьНамеками, как на крючок, поддеть.

В этом монологе все от первого: «Один я. Наконецто» – все уединено, сосредоточено на одиночестве души, на себе: и вот Гамлет сам не понимает себя, он бичует себя – "я" для него такая страшная и ужасная вещь, он пугается самого себя, осуждает себя, не понимает причины своего бездействия: почему актер мог подчинить душу тени страсти, горю Гекубы, а Гамлет – не трус и так глубоко ненавидящий короля, призываемый к мщению и небом и адом, – разражается ругательствами. В этих упреках себе глубочайший стиль трагедии – ее «мир, как воля и представление»: глубинными корнями своей воли он коснулся темного корня трагедии, из которого развивается все действие, связан с ним, а в созерцании не понимает сам себя. Этот монолог Гамлета (и следующий) глубоко замечателен по силе выражения в его душе «трагического автоматизма» – и его душевной муки из-за этого. Но это одна часть монолога – о бездействии, другая – о действии. Он хочет, чтобы перед королем сыграли пьесу, похожую на убийство царя. В этом видно, с какой «грубой» реальностью воспринимает Гамлет явление Духа: это не фикция, не условность, а относится он к этому так, как стал бы относиться каждый из пас. И это именно Дух раскрыл ему, а не кто-либо другой, здесь именно призрачное, неземное знание. Для земного действования нужны основания потверже. Он заставит убийство сказаться другим, необыкновенным органом. Это представление, воспроизведенное, разоблаченное Духом убийство, воплощенный рассказ призрака сойдется, столкнется с реальным, бывшим в действительности убийством – через совесть короля. Откровения Духа, воспроизведенные на сцене, должны дать страшную реакцию на земное. В этом смысле сцена на сцене – акт потрясающий. Во-первых, это страшное соединение того и этого, здешнего и потустороннего, их слияние Гамлет переводит на земной язык слова Духа, и, во-вторых, Гамлет своими действиями, поступками непроизвольно нажимает тайные педали трагедии, вызывающие общий ход действия. Так и представление коренным образом меняет ход действия, служит его поворотным пунктом, после которого трагедия быстро идет к развязке. Гамлет вставляет в пьесу «Убийство Гонзаго» свои стихи; актеров он убеждает быть естественными, точно воспроизвести все, наиболее «природно», естественно, близко к действительности – его мучит призрачность, невоплощенность его знания, ему кажется, что этим объясняется его «неимпульсивность», неспособность этого знания дать толчок к действию, к свершению, – он хочет как можно более близкой копии действительности: Двигайтесь в согласии с диалогом, говорите, следуя движениям, с тою только оговоркой, чтобы это не выходило из границ естественности. Каждое нарушение меры отступает от назначения театра, цель которого во все времена была и будет: держать, так сказать, зеркало перед природой… (III, 2). Это зеркало природы, зеркало жизни – сцена – глубоко знаменательно в трагедии, как вообще глубоко знаменательна сцена на сцене. Об ее значении для пьесы в целом, для общего хода действия, как и о сцене на кладбище, – дальше. Здесь на сцену выведена самая символика сцены – законы этого зеркала жизни, актер, играющий роль, которая определена не им, и переживающий ее, то есть порядок обратный жизни будто бы, – но по тайному смыслу трагедии тот же. Тут сцена на сцене, но ведь и сам Гамлет – только сцена. Это символика сцены (самого Гамлета – «зеркало жизни»), ее смысл, закон ее действия здесь вынесены наружу, абстрагированы, отвлечены от пьесы, уловлены. Гамлет уславливается с Горацио наблюдать за королем во время представления: