Школа Стукачей - Килластор Винсет - Страница 45

Крыша превращается в Брестскую крепость. Последний плацдарм стукачей.

Хозяйственный Бибик прихватил с собой целый кешир со жратвой и уже соображает из чего сделать стол для пикника на крыше.

* * *

В Ташкенте меня достал начавший вдруг доминировать совсем не слышный ранее узбекский язык. В Ташкенте меня пугали растущие как грибы новые мечети.

Я бежал в Москву, чтобы с турками, говорящими на однокоренном с узбеками языке, строить резиденцию иранского посла в Москве. С персональной мечетью, где он бы мог бить Аллаху поклоны. Стоило ли попадать в розыск за этот сомнительный обмен? В Ташкенте у меня хотя бы была любимая. А это необходимо и для души и для тела.

Ирония судьбы. Куда мне бежать теперь? На луну? А может не выёбываться уже и принять ислам? Познать суфийские мудрости.

Типа: «Как не вспомнить по этому поводу чистейшего в мыслях Фарисаибн-Хаттаба из Герата, который сказал: «Малого не хватает людям на земле, чтобы достичь благоденствия, — доверия душ друг к другу, но эта наука не доступна для низменных душ, закон которых — своекорыстие». Тоже вроде прикольно. Моя беда в том, что я ассоциирую мусульманство с мордой рыжего узбека альбиноса, отобравшего у меня всё. И я уже выстрелил в эту рожу — обратной дороги нет. Коней на переправе не меняют.

Все попытки познакомится с Ленкой поближе с треском обламываются. У неё серьёзный роман с архитектором здания иранского посольства по имени Энгин-бей. Энгин-бей очень похож на Джона Леннона в молодости. И внешне и внутренне. От него исходит хиппанский свет. Он совершенно особый человек и я ему не конкурент.

Ленка безумно его любит. Но у них разница в возрасте. Поэтому её тянет и ко мне — есть вещи, которые я понимаю лучше гениального архитектора из Анкары. Мы нежно и немного опасно дружим.

Ну и хорошо. А то чуть было не изменил моей Веронике. Хотя я думаю достаточно изменить нашим любимым в мозгах. Мелькнула хоть раз серьёзная мысль об измене, даже без последствий, считайте уже изменили. Или я не прав?

А ждать мне Веронику, видимо ещё целый год. Если не больше. Эх.

Любить меня не закончив иняза, она не согласна.

Большая радость на новой работе — бесплатный завтрак и обед. Бесподобная турецкая кухня. Кофе они тоже прикольно вываривают.

Турецкого Повара зовут Шабан. Звонкое имя. Колоритная внешность — эдакий сельджук в потёртых ливайсах.

При виде меня Шабан кланяется. Это потому что я — Бей. А он нет.

Я работаю в офисе. Значит бей. Имею право пользоваться бейской столовой. А не сидеть с простыми строителями.

Молодой подающий надежды бей из офиса. Мои начатки узбекского в дополнение к сносному английскому обеспечивают быстрый карьерный рост. Мустафа-бей, главный менеджер проекта, берет теперь на переговоры только меня. Хотя нас в отделе переводов — трое.

Это не считая Ленки.

День на работе проходит быстро. Перевода по уши, а когда его нет, можно потихоньку наблюдать за Ленчиком, мы с ней в одном аквариуме теперь, и она необычайно сильно радует глаз. Мне кажется, она давно заметила, КАК нагло я на неё иногда таращусь.

Хотя боюсь из-за моих крашеных волос, она может подумать, что я пидорэс. Все равно немного надеюсь. А вдруг! Надеяться надо всегда.

Тут читал на днях в метро статью о Горбачёве. И ему тоже Раиса Максимовна долго не хотела давать. А он ей тогда записку написал на латыни. Эдакой, знаете ли, поклонник Горация оказался, Михал Сергеич, дум спиро — сперо, мол, пока дышу, надеюсь. Ну, она и растаяла. Некоторые клюют на латынь. Некоторые на новые колготки.

Я давно за ними наблюдаю.

Время на работе из-за близости Ленки летит. Скучновато становится бесконечными вечерами.

Приезжаю домой. Жру жареную картошку с кетчупом Анкл Бэнц, укуриваюсь дурью, и, включив, Европу Плюс, телевизора у меня нет, тяну из пивного бокала «отвёртку» из столичной. Обычно один медленно выпитый коктейль и пятка дурьки отправляют меня спать.

Я сплю тяжёлым, по свинцовому серым сном. Зато и кошмары не снятся. И что самое удивительное — и совесть за содеяное совсем не мучает. Только страх перед тюрьмой. Холодный и бездонный.

Дурь в Москве, кстати, помогла отыскать Ленка. Именно она направила меня под памятник известному русскому литератору, тому, что презрительно и немного грустно поглядывает на первый русский макдоналдс через дорогу.

Торговлю анашей в Москве, как выяснялось, осеняет Александр Сергеич Пушкин:

Успех нас первый окрылил;

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

А под памятником великому предку, гнездится страна глухих.

Анаша в этой стране бесподобная, а торговцы совсем не болтливы.

Правда, оживлённо жестикулярны. Никогда не видел столько глухонемых одновременно как у ног веками неисправимого озорника Пушкина.

А каждое воскресенье я иду в кино. Один. Что тут поделаешь? Зато в Москве вот…

На дорогу всегда укуриваюсь. Дрянь у пушкинских глухонемых классная, поэтому мне кажется, на меня укоризненно смотрит весь вагон метро. А люди на эскалаторе даже оборачиваются и громко шепчут мне вслед: «Смотрите, смотрите, как же плотно он прётся!»

* * *

Ночью в Дядину смену в камере штрафного изолятора, Бурят проглотил сапожный гвоздь.

Дядя вынужден был перевести его в санчасть. Как же иначе? Гвоздь — это закуска не особенно совместимая с нормальной жизнедеятельностью. Пусть даже такого опасного и никчёмного члена общества. Выпустил его Дядя в санчасть.

А через полчаса Бурята уже с почётом катили на его таратайке к Положенцу. Милостивейшему Сеты-ага.

Так начался самый массовый в истории папаской зоны бунт.

Толпа мужиков, по команде Бурята намертво отсекла штаб от зоны.

Васьки преградили вход в столовую — чтоб никто не соблазнился и не сорвал политическую голодовку.

Ментов запустили в зону только на просчёт. Чтобы не давать повода.

Думаю, прапорам самим особенно то и не хотелось спускаться в те дни в зону.

Она радостно гудела как высоковольтный провод. Народ любит бунтануть время от времени. Особенно наш народ — с первого класса в школе учат о том, как прекрасна Революция.

Со всех сторон нашу крышу обдувает капризный степной ветер. Но он может действовать на нервы только на воле. В зоне ты понимаешь, что порывистый своенравный степной ветерок — это поэтическая ипостась свободы.

Бибиков разливает по кружкам портвейн Чашма.

«Мы как три мушкетёра, пацаны. Кругом война, стрельба, а мы спокойно завтракаем в Ла Рошели.»

Вот ведь не знал, что Бибик знаком с творчеством Дюма-отца. Нашел блять «Ла Рошель» в наманганской области. Ебанашка. Я в детском саду играл в мушкетёров в последний раз. Теперь будем ждать, пока не придут гвардейцы кардинала и не пустят нас по кругу.

Глотнув вина и стянув с ног свои сапоги, память-о-родео-в-монтевидео, Булка тоже вступает в разговор. Видимо они что-то курнули у меня за спиной. Оба в каком-то около литературном настрое:

— Знаешь, а я дочитал Мастера. Булгакова. Вчера вечером закончил. Перед всей этой хуйнёй.

— И как? Вставило?

— Нуу. Как сказать… Нормально. Прикольно. Местами.

— А что тебе понравилось больше всего?

— Конечно же этот, Воланд грёбаный, что же ещё? Там местами муть какая-то про Пилата, дурку, ваще хрень.

— Какого ещё пилота? Что за книжка-та? — Бибик жарит пайку хлеба, воткнув в неё прут, тут же, на костре. Ну, неисправимый кулинар.

— Про Булгакова слыхала, бабуля?

— А ты, Олежка, я тебе так скажу. Ты, брат, пирог по краям объел, а серёдку-то, серёдку-то и выбросил. Про Пилата, про психбольницу не стал читать? Скучно? Понимаешь, Булка, так всю жизнь можно прожить и жрать одну манную кашу. И ничего, знаешь, живут. И желудок у них хорошо работает и сон нормальный. Но так за всю жизнь и не попробуют хорошего бифштекса с кровью. А знаешь, чтобы сделать королевский бифштекс, с целой коровы малюсенький кусок мяса выходит. И надо поработать зубами немного, что его прочувствовать. Это ведь не манка.