Наука и религия в современной философии - Бутру Эмиль - Страница 56

С другой стороны и религиозное сознание не может не изумляться тому, что его заставляют добывать у науки санкцию своего существования. Правда, оно вовсе не хочет восставать против результатов научного доказательства. Оно охотно признает, что между ним и наукой должна быть известная связь, что религия и наука не могут быть существенно разнородны, ибо, если Бог существует, он есть причина того мира, законы которого изучаются наукой; и, очевидно, совершенно невозможно, чтобы между причиной и действием не было никакой связи.

Но религиозное сознание с своей стороны требует себе автономии, требует свободы развития. Как всякая жизнь, оно хочет быть самим собою и развертывать изнутри свои способности. И оно боится оказаться связанным в рассматриваемой системе, которая все же подчиняет, по-видимому, право религии на самообнаружение контролю научных взглядов.

Итак, в этой философии границ науки ни наука, ни религия не чувствуют себя в полном обладании той автономией, которой обе они требуют.

Правда, данная проблема, как кажется, превосходит силы самого изощренного интеллекта. Ибо требуется установить такой взгляд на религию, который с одной стороны признает за ней право свободно развиваться согласно собственным принципам, с другой стороны соединяет ее известной доступной для разума связью с наукой.

Но не потому ли трудность эта представляется нам такой непреодолимой, что мы представляем себе и религию и науку чем-то в роде двух материальных предметов, сосуществуюших в пространстве и стремящихся вытеснить друг друга? Мы стараемся определить, какое место оставляет религии наука, мы спрашиваем себя, предполагают или не предполагают очертания пространства, занимаемого наукой, другое пространство, простирающееся за ними.

Все такие выражения, очевидно, лишь метафоры, лишь переводы реальности на язык пространственного воображения. Может ли отношение религии к науке быть таким простым, таким похожим на материальные отношения? Не должно ли оно, наоборот, быть чрезвычайно трудно уловимым и трудно определенным? Не должно ли оно быть, до некоторой степени, единственным в своем роде?

Но раз это так, для раскрытия его надо применить метод, более метафизичный по своему характеру, нежели тот, который мы только что рассмотрели. Этот последний является чисто критическим. Он состоит в рассмотрении религии и науки, как они нам непосредственно даны, в расследовании вопроса о том, каковы условия их существование и каким образом, при наличности этих условий, они могут быть между собой согласованы. Этот метод способен привести лишь к сопоставлению религии и философии, как двух соперников, стремящихся уничтожить друг друга. Быть может, нам удалось бы раскрыть более интимную и более тонкую связь между ними, если бы мы, не ограничиваясь внешним рассмотрением религии и науки и критикой их принципов, постарались уловить каждую из них в ее генезисе, дать себе отчет в их происхождении и в присущих им внутренних началах развития. Для этой дели необходимо было бы обратиться не только к философской критике, но и к самой философии, к теории основных начал интеллигентной и моральной жизни. Эту задачу и поставили перед собой некоторые очень глубокие мыслители, в душе которых уважение к свободе науки занимает не меньшее место, чем желание обеспечить свободу религии.

ГЛАВА III

ФИЛОСОФИЯ ДЕЙСТВИЯ

I. Прагматизм. — Научное понятие, как гипотетический императив; прагматическое определение истины.

II. Идея философии человеческого действия. — Наука, как человеческое творчество. религия, как осуществление глубочайшей воли человеческой души. — Догматы, как чисто практические истины. — Религия и наука, как источник и орудие действия.

III. Критические замечания. Трудности, присущие понятию чистой активности. — Необходимость и для науки, и для самой религии начала, разумного в собственном смысле этого слова.

Построить теорию основных начал интеллектуальной и моральной жизни составляло задачу Декарта, и он полагал, что в разуме ему удалось найти общий источник истин и теоретических, и практических, и даже религиозных. И если картезианский рационализм оказался несостоятельным, то не является ли все же возможным снова поставить задачу Декарта, заместив разум в собственном смысле этого слова некоторой способностью, также разумной, человеческой активностью, своеобразие и значение которой все более и более выдвигалось вперед в работах философов, последовавших за Декартом? Быть может, философия действия позволит нам вывести религию и науку из одного и того же источника, коренящегося в разумном человеческом духе?

I. ПРАГМАТИЗМЪ

В настоящее время среди ученых очень распространен взгляд, что разум активно создает науку. Но обыкновенно этим хотят лишь сказать, что открытие истины требует со стороны разума известных усилий, известной изобретательности, искусного применение всех средств, находящихся в его распоряжении. Но это еще не означает, что наука сама по себе, наука, уже законченная, представляет не более, как особую форму человеческой активности. Гипотеза, оправданная фактами, становится законом. Раз это достигнуто, тот способ, каким разум открыл данный закон, имеет уже только исторический интерес.

Наоборот, для тех философов, к которым мы сейчас переходим, разум, рассматриваемый, как деятельность, есть не только орудие науки, но также ее истинный предмет и ее субстанция.

Эту точку зрения, своеобразно мотивированную, находим мы у известной школы современных философов, называющих себя прагматистами.

По учению прагматистов 43), наука не только постоянно опирается на активный разум, который рассматривает вещи с ее точки зрение и создает подходящие для ее целей символы, но она сама тяготеет в действию и не имеет другой задачи, как служить действию. с происхождение научных понятий: всегда вы найдете, что они обозначают собой те методы, которым надо следовать для того, чтобы вызвать то или другое явление, получить тот или другой результат. Это правило действия, гипотетические императивы: вне этого значение они лишены всякого реального содержания. Предложение, не способное породить никаких практических последствий, лишено всякого смысла. Два предложения, не вызывающие никакой разницы в способах действия, различаются между собой чисто словесно.

Сказать, что научные формулы имеют чисто практическое значение, — это значит сказать, что они относятся не к прошлому, а к будущему. Наука рассматривает прошлое лишь постольку, поскольку она имеет в виду будущее. Она говорит нам, чего должны мы ожидать, если выполним такое-то или такое-то действие, какие ощущение возникнут в нас, если мы в настоящее время испытываем такое-то или такое-то ощущение.

Отсюда прагматический критерий истины. Истина не есть соответствие наших идей с той или другой частью некоторого заранее данного и законченного (readymade) целого, которое заслуживало бы имени „мир“; истина — это просто та услуга, которую может оказать нам известная идея при достижении того или иного результата. Слово „истинный“ или „верный“ означает, в сущности, то же самое, что и слово „проверенный“, а проверенным мы называем то, что оказалось пригодным для целей, преследуемых нами в нашем опыте.

Поэтому лишь по отношению к совершившимся фактам можем мы быть уверены в правильности какой бы то ни было идеи. И всякая доказанная истина может быть бесспорной лишь по отношению к прошлому, а никак не по отношению к будущему.

Но это еще не все. Наука не только имеет в виду исключительно действие, но и сама есть действие, действенная и творческая сила. Можно ли сказать, что то будущее, к которому направляются ее индукции, предопределено? что только наше незнание мешает нам предсказывать его с полной точностью? Рационалисты утверждают это. Для них реальность есть нечто готовое, законченное на все времена. Настоящее несет в себе прошлое и беременно будущим, гласить известная формула. Совершенно иную точку зрение проповедуют прагматисты. Они полагают, что реальность действительно находится в процессе своего становления, что будущее не предопределено в настоящем. И среди причин, созидающих будущее, они в первую голову помещают самую науку, которая, будучи свободной и человеческой, заставляет природу совершать такие действия, которых эта последняя сама по себе не произвела бы.