Фэнтези-2003 - Зорич Александр - Страница 120

Так, исполнившись гордыни, поехал я в ту сторону, где небо рдело, дрожа.

И увидел Гульмазар.

Бог весть, чего я ждал, — но ожидания были обманчивы. За берегом Узбоя, за холмами, за тощими ветвями саксаула мне открылась глиняная логовина, посреди которой — четыре строения, с виду и впрямь похожие на магометанские мазары с куполами, покрытые затейливой резьбой, а между ними — то ли церква, то ли минарет, вроде башни, у подножия широкой, вверху узкой. Цвет всех строений был сродни глине, на какой они стояли, будто бы они из этой глины выросли, словно грибы. И ничего здесь не светилось, как казалось издали; Гульмазар был тусменным и темным. В воздухе над башенкой и куполами виднелись те же хлопья, носящиеся то мелкими тучками, то частой россыпью — без шума, без звука. Неопадающий снег — виданое ли дело?..

Ни души человеческой. Съехав по склону логовины, я приблизился к ближнему мазару — точно, вход в него есть, закругленный сверху аркой, а двери нет — пустой проем, в нем тьма.

Спешился я, перекрестился на пороге, кликнул:

— Есть тут кто живой?

Звук голоса заглох в подкупольном мраке. Оглядевшись, я заметил на земле как будто след босой ноги, но наклоняться и осматривать его не стал. Коли нет запрета — можно и войти. Коня привязал у двери к выступу вроде крюка; таких крючьев и скоб было немало, иные вели рядком к верху купола.

Внутри оказалось светлей и теплей, чем я думал, но свет серый, как на самой ранней заре, что персияне зовут дум-и-гург — «волчий хвост». Под сводом — как такой возвели? великое надо умение!.. — над полом возвышались кругом шесть куполов меньших, а в круге вниз вела дыра с пологой лестницей. Я сошел по ней, шепотом призывая Господа Бога — «Спаси, сохрани и помилуй!» — а там…

Может, и не по-христиански это, но уютно, как раз усталому путнику впору. Лежак на полу, вроде тюфяка, набитого шерстью; рядом немалая чаша с водой, а на глиняном блюде — жареная птица, еще теплая. Так слюнки и потекли… Хлеба нет, но в скудости, которую я испытал, скача по Узбою, за это хозяевам пенять не станешь. Значит, приметили меня, поняли, что я в беде, гостеприимство оказывают.

— Благодарствую вам на еде и питье, люди добрые! — поклонился я на все стороны, не зная, где схоронились хозяева, а затем повторил, как умел, по-тюркски. — За харчи и постой отплачу вам по совести.

В кисе, что осталась на поясе, денег было немного — пять дирхемов, две дюжины даников и полгорсти медных фельсов, — но за ночлег отдать хватит.

Поев, я вышел посмотреть коня — и диво! — конек уже хрупал сеном, а рядом — глиняная корчага воды. Умилился я такой заботе, однако поглядел на землю — босых следов прибавилось. Хлеба не знают, зимой босыми ходят — что за люди живут в Гульмазаре? и люди ли?.. Серый неопадающий снег вился в сумеречном небе. Коня я завел в купол, пусть ночь в тепле проведет.

Лег спать, как в воду ухнул — без страха, с одною надеждой на Бога; саблю положил под тюфяк, рукоятью под руку, рогатину — рядом.

Проснулся — чаша полна водой, на блюде вместо объедков — свежая жареная птица. Напившись и умывшись, положил в чашу дирхем и три даника; плата изрядная. Поклонился на прощание:

— Спасибо вам за доброту и ласку. Не обидьтесь, что не лицом к лицу вас благодарю.

Но не стерпел я искушения. От малых куполов слышалось словно бы бессловесное пение, тихое-претихое, и в каждый куполок вела дверца со скобой. Я приоткрыл… о, чудеса! Пахнуло сухим жаром, а глазам предстало зрелище неописуемое — в черном мху, на высоком стебле полыхал живым светом лал, наподобие тюльпана; видно, что камень, — и не верится, столь он прозрачен и трепетен. Не знаю, как я руку протянуть осмелился. Помню, подумалось: «Вот бы Ульяше привезти, если Бог даст живым вернуться».

Стебель хрупнул, цветок-камень пал мне в ладонь.

Стон и рев раздался сзади, необоримая сила отшвырнула меня от заросли черного мха, бросила навзничь, и встал надо мной зверь не зверь, человек не человек, страшилище косматое с совиными глазами, заклокотало голосом, будто смола в котле; от испуга и боли я едва разбирал тюркские слова:

— Как ты посмел?! Я принял тебя как гостя, а ты — вор!!!

Опорный стержень накопителя был сломан, шестая часть моих трудов пошла насмарку. И все потому, что я ненадолго отвлекся на слушание известий от тучи — та отследила в двух фарсахах от Гульмазара отряд огузов. И шайтан был с ними, пусть себе скачут! Но я озаботился — конечно, из-за гостя. Показалось, что огузы его ищут. Я подумал, что можно атаковать и перебить туранских лиходеев, слишком близко они дерзнули подступить к дому царевны, и гость, выехав, окажется в опасности — и вот благодарность за мою заботу!

Одна тучка собралась за моими плечами, уплотнилась, как пчелиный рой, — но я бы и без нее сладил с пришельцем. Что мне его сабля и копье! Я выше, мои руки сильней, мои когти… я не совладал с собой, когти выдвинулись, блеснув остриями.

— Саргиз, не смей, — вторгся в бешенство моих чувств голос царевны. — Это моя вина; я не предусмотрела создать запоры на дверях камор.

— Но царевна! — возразил я мысленно. — Он разрушил твой накопитель силы!

— Вырастим новый. Нижняя часть стержня цела, питающие нити не повреждены. Успокойся, Саргиз.

— Он что-то бормочет. Я не понимаю этот язык.

— Так говорят за Итиль-рекой, на закате. Он уверяет, что сделал это нечаянно. Он готов заплатить за ущерб.

— Хоть бы он отдал все золото хорезмшахов, никто не вернет накопитель. Я убью его.

— Саргиз, он твой брат по вере, — напомнила царевна.

— Вряд ли он признает меня за единоверца… — буркнул я; желание убивать тем временем рассеялось.

— Обяжи его клятвой, — подсказала царевна. — Он не воин, а торговец; он сможет раздобыть тебе книги, которые даже мои тучи не в состоянии отыскать.

Да, книги… Хоть я и слуга царевны, я — Саргиз сын Якуба из Мерва, верный Церкви Востока. «Люди книги» — так зовут магометане и нас, и иудеев, и огнепоклонников; можно вспомнить еще расписные книги манихеев, по которым я учился красоте узоров.

Писание — такая же необходимая часть существования, как хлеб и воздух. Никакое небесное знание не лишит меня веры. Пусть земля — шар, летящий в бездне, пусть один из многих миров, где есть разум, что из того? Христос всемогущ, ему нет запретов и пределов.

Я начал осознавать смысл речей гостя — царевна шептала мне слова, услышанные в странствиях ее послушными тучами.

Возможно, я зря прежде не интересовался народом русов, живущих на северо-западе. Язык их непрост, но красив и звучен. Признаться, мысль моя устремлялась по пути подвижников, несших свет правой веры на восток; Мар-Тума, которого франки и румийцы зовут Святым Фомой, пришедший в хиндское царство Кочин и крестивший в Кранганоре царскую семью, патриарх Акакий, основавший первую епархию в земле Хань… я посылал туда тучи царевны и насыщался знанием.

Не без стыда подумал я о том, что в ярости хотел убить гостя. Проклятие пало бы на мою голову!

Но вольно или невольно гость повел себя недостойным образом. За это должна последовать расплата; так велит справедливость.

— У меня трое дочерей, — стенал коленопреклоненный купец, — как им прожить без отца? Матери их уже нет на свете…

Женщины. Царевна не сердилась на меня, когда я, истомившись без людского общества, отправлял тучу в Самарканд, Хиву или хорасанский Нишапур. Долетали стаи сухих снежинок и до Багдада. Каюсь, этим я умножал людские суеверия и порождал сказки о крылатых джиннах, в виде облака уносящих девиц, — но как иначе я мог найти себе собеседника? Прежде, чем пойти на похищение, я дважды честно пытался свататься — добром это не кончилось. Ни золото, ни бадахшанские рубины не могли примирить людей с моим обличием. Не помогал даже обет сочетаться браком по-христиански. Джинн-жених, верующий во Христа!..

И ни одна со мной не ужилась!

Царевна, видя мою одинокую печаль, некогда сказала: