Дядя Бернак - Дойл Артур Игнатиус Конан - Страница 45

– Я ни разу и не вспомнил о вашем предложении, – отрезал я. Несколько минут он стоял в глубокой задумчивости, затем посмотрел на меня своими жесткими холодными глазами.

– Ну, хорошо, будем считать этот разговор поконченным, я всегда буду сожалеть, что не вы будете моим наследником. Надо быть благоразумным, Луи! Должны же вы помнить, что теперь мирно покоились бы на дне соляного болота, если бы я не вступился за вас, рискуя собою. Разве это неправда? – Cпасая меня, вы преследовали свою цель, – сказал я.

– Все это так, но тем не менее я спас вас. К чему же такое недоверие ко мне? Не моя вина, если я владею вашим имением!

– Я не касаюсь этого вопроса.

– Почему же?

Я мог бы объяснить ему, что я ненавидел его за измену товарищам, что Сибилль также ненавидит его, потому что он замучил свою жену, потому, неконец, что мой отец всегда считал его главным виновником наших несчастий и страданий, но на приеме императрицы было не место подобным объяснениям, так что я только пожал плечами и промолчал.

– Да, я очень сожалею о всем этом, – сказал он, – а я имел совершенно иные планы на ваш счет. Я помог бы вам сделать карьеру, потому что немногие пользуются таким влиянием на императора, как я. Я обращаюсь к вам еще с одной просьбой!

– Чем могу служить, сэр?

– У меня сохранены многие вещи, принадлежавшие когда-то вашему отцу: его сабля, печать, письменный стол с его письмами, несколько серебряных тарелок, короче сказать, – много таких вещей, которые вы, я думаю, хотели бы сохранить на память о нем. Вы мне доставите большое удовольствие, если приедете в Гросбуа, – для этого не потребуется времени больше одного дня; вы выберете из этих вещей, что вам захочется сохранить для себя, и тогда моя совесть будет окончательно чиста!

Я пообещал неукоснительно исполнить его просьбу.

– А когда вы приедете? – быстро спросил он.

Что-то возбуждало мое подозрение в тоне его голоса и, мельком взглянув на него, я заметил мимолетный блеск удовольствия в его глазах. Мне тотчас пришли на ум предостережения Сибилль.

– Я не могу явиться к вам, прежде чем окончательно не узнаю, в чем будут состоять мои обязанности по отношению к императору. Когда это будет вполне установлено, я явлюсь к вам!

– Тем лучше! На будущей неделе или недели через две, я буду непременно ждать вас, Луи. Я полагаюсь на ваше обещание, потому что де Лавали никогда не нарушали данного слова!

Я снова не ответил на его жаркое рукопожатие; Бернак сконфуженно отошел и быстро исчез в толпе, становившейся все гуще и гуще. Я по прежнему стоял в углу комнаты, размышляя над зловещим приглашением дяди, как вдруг услышал, что кто-то назвал меня по имени; обернувшись на голос, я увидел высокую стройную фигуру де Коленкура, который приближался ко мне. – Это первое ваше появление при дворе, monsieur де Лаваль? – сказал он очень приветливо, – вы не будете чувствовать себя одиноким, потому что здесь много друзей вашего покойного отца, и многие из них, я уверен, будут рады познакомиться с вами. По словам де Миневаля, вы здесь почти никого не знаете, даже по внешности?

– Я знаю только маршалов, которых видел на военном совете в палатке императора. Я вижу здесь рыжеголового Нея; а вот это Лефевр с его удивительным ртом, Бернадот, с носом, похожим на клюв хищника! – Совершенно верно. А вот это Рапп с его круглой, точно мяч, головой. Он разговаривает с Жюно, красивым, смуглым мужчиной с черными баками. Они плохо себя чувствуют здесь, эти бедные солдафоны!

– Почему? – спросил я.

– Потому что это все люди, вышедшие из низших слоев населения. Высшее общество и его этикет для них страшнее, чем все опасности на войне. В пороховом дыму, в лязге сабель при рукопашных схватках, они чувствуют себя как дома, но стоя здесь с треуголками под мышкой, постоянно опасаясь оборвать дамские шлейфы, принужденные вести разговоры о картинах Давида или пьесах Пассаниэлло, они совершенно изнемогают на этих приемах. Но император не пустил бы их к себе на глаза, если бы они попробовали не явиться ко Двору. Он приказывает им быть солдатами в среде солдат, и придворными при Дворе, но подобные задачи им не под силу. Взгляните-ка вон на Раппа, сколько усилий прилагает

[отсутствует часть текста]

– Она думает, что имеет права на Наполеона, и что поэтому ей должно принадлежать здесь первое место! По сей день сестры Наполеона не могли примириться с мыслью, что Жозефина – Ее Императорское Величество, тогда как они просто Их Высочества.Они все ненавидят ее, и Иосиф, и Люсьен, словом, вся их семья! Во время коронации составляя свиту Жозефины, они попытались показать, что и они кое-что значат, и Наполеону пришлось вмешаться для обуздания их. В жилах этих женщин течет южная кровь, и с ними трудно ужиться.

Но несмотря на очевидную ненависть и презрение родных Наполеона, императрица казалась такою беспечной, так легко и свободно чувствовала себя, обходя гостей. Каждого она обласкала своим мягким взором, ласковым словом. Высокий, воинственного вида человек с бронзовым от загара лицом и густыми усами шел рядом с нею; иногда она ласково клала свою руку на его плечо.

– Это ее сын, Евгений де Богарнэ, – сказал Коленкур.

– Ее сын! – воскликнул я, потому что на вид он казался старше ее. Де Коленкур рассмеялся над моим удивлением.

– Она ведь вышла замуж за Богарнэ еще очень юной, ей тогда еще не было шестнадцати лет. Жозефина вела тихую, спокойную жизнь в то время, как ее сын вел полную лишений жизнь в Египте и Сирии, – вот чем и объясняется, что он кажется старше ее! А вот этот высокий, представительный, гладко выбритый человек, который в настоящий момент целует руку императрицы, знаменитый актер Пальма. Он однажды оказал помощь Наполеону, когда тому приходилось плохо, и император никогда не забыл помощи, оказанной консулу. В этом также кроется и секрет могущества Талейрана. Он дал Наполеону сто тысяч франков перед его походом в Египет, и теперь, хотя император сильно недоверяет ему, он не может забыть услуги. Никогда Наполеон не покидает своих друзей, но и врагов не забывает. Сослужив ему службу однажды, вы можете делать потом, что вам угодно. В числе гостей вы встретите здесь его бывшего кучера, пьяного с утра до ночи, но он получил крест при Маренго, и потому все бесчинство проходят ему безнаказанно.