Живые и мёртвые - Уорнер Уильям Ллойд - Страница 121

«...у человека сложное строение тела настолько тесно связано с его духовными силами, что когда он думает, его воображение, его телесные эмоции и его нервная система — всё в какой-то мере приходит в движение. Чем более интенсивны его интеллектуальные операции, тем больше он нуждается в том, чтобы дать им каким-либо образом физическое выражение... Человек не колеблясь пользуется любым словом или интонацией, жестом или позой, огнем или водой, светом или темнотой, елеем или ладаном, либо каким-то другим подручным предметом как вспомогательным средством для выражения своего религиозного чувства... Символика литургии глубоко естественна... ибо есть выражение связи Творца с самой природой»[259].

Глава 13. Жертва, самоубийство и трагедия

Жертвенный Бог католиков и протестантов

Для всех христиан смерть Христа на кресте и его воскресение из мертвых после жестокого убийства является кульминационной точкой и чудесной развязкой сакральной драмы Евангелия [45]. Публичная драма литургий, проводимых на Пасху и в Страстную неделю, месса и Тайная вечеря — вот некоторые из нынешних ритуальных выражений чудовищного завершения его земной жизни и вовлечения каждого христианина в это ужасное деяние. Кроме того, они рассказывают о триумфальном возвращении Христа в его духовный дом и о том, что человеку обеспечена жизнь после смерти.

В таких ритуалах, как месса (в силу того, что хлеб и вино — не символы, а сам Воплощенный Христос), предполагается, что всякий раз, когда заново разыгрывается жертвоприношение, Богочеловек возвращается к жизни на алтаре и вновь убивается. Таким образом, его заставляют страдать от человеческой жестокости и испытывать боль от человеческой греховности не один раз, а ежедневно на протяжении всей человеческой истории. Почему одного раза было недостаточно? Зачем вообще католикам и протестантам нужно вспоминать этот леденящий кровь ужас? И, кроме того, необходимо задать еще вопрос теоретического характера: что именно в человеческих чувствах, находящих выражение в христианской вере, требует, чтобы этот кроткий Бог продолжал оставаться ритуальной жертвой их садистской жестокости? Почему социально и психологически необходимо, чтобы люди повторно разыгрывали сейчас это кровавое и ужасное событие двухтысячелетней давности, когда невинный человек был схвачен, унижен, пригвожден к кресту и убит из-за того, что его человеческие современники коллективно его ненавидели?

Почему наши современники, причем наиболее благочестивые, чувствуют потребность постоянно вспоминать и повторно разыгрывать великую трагедию, в которой их Бога заставили страдать, когда он был здесь, на этой земле? Частичным ответом на этот вопрос, разумеется, будет то, что он вознесся из глубины своих страданий победителем и тем самым, как считается, еще раз внушил людям уверенность в том, что у них может быть вечная жизнь. Однако сколь бы ни было важным само по себе это уверение, оно может быть, в лучшем случае, всего лишь одним из важных элементов более широкого объяснения. Теперь мы должны развить дальше нашу гипотезу и предположить, что те из верующих, кто получает от этой нагоняющей ужас драмы эмоциональное удовлетворение через бессознательную и сознательную идентификацию себя со страдающим Богом, не только получают косвенное удовольствие от его трагедии, но и могут — поскольку бессознательно они идентифицируются также и с убийцами — выразить свою глубокую ненависть к собратьям и другим членам христианского и человеческого коллективов и свое желание их убить. Более того, их ненависть направляется на них самих и на то, что они являют собою как моральные существа.

Мы можем также выдвинуть гипотезу, что, лицемерно любя своего Бога и убивая его, они могут ненавидеть других и самих себя и посредством ритуального обычая идентифицироваться сначала с ненавистными человеческими персонажами, а затем с любимым и ценимым Богом, чтобы простить самих себя за свою ненависть и действенно освободиться от чувств вины и самоосуждения. Последующий анализ покажет нам, что такие ритуалы, как месса, символически осуществляют эту трансформацию. Символы мифа об Отце и его Сыне предоставляют знаки, погребенные в глубинах моральной и видовой жизни человека, которые пробуждают человеческие чувства, выполняющие, если грамотно ими воспользоваться, эту задачу. До тех пор, пока эта трансформация может производиться косвенно и бессознательно, как сакральный акт, благотворные эффекты такой мистической связи между Богом и человеком неисчислимы и, быть может, выходят за границы нынешнего человеческого понимания, ибо познать, что за этим скрывается, значит выйти далеко за рамки того, что мы знаем в настоящее время о природе жизни, а также о любви и ненависти.

Любовь Бога к человеку и та действенная форма, которую она принимает, выражены в следующих строках Священного Писания: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»[260]. Однако в жертвенных обрядах Церкви выражается еще один, не столь бросающийся в глаза и несанкционированный, набор пробуждаемых чувств, антитетичный первому. В этой драме человек ставится в такое положение, в котором он убивает своего Бога, т. е. своего ритуального старшего брата, и преподносит этого убиенного родственника своему и его отцу. Бог, убитый на собственном алтаре своими человеческими братьями, земными сыновьями отца Христа, приносится в жертву самому Богу и им самим одобрительно принимается. Вся связь человечества с Христом, а также все его надежды и страхи и все его упования сфокусированы и заключены в этом взаимоотношении, в котором приемные человеческие братья, как члены христианской семьи, являются вместе с Христом сыновьями Бога. Бог не только принимает своего Сына как убиенного Агнца, но и становится в отличающихся друг от друга ритуалах различных церквей участником пиршественного стола, за которым все присутствующие угощаются кровью и плотью его убиенного Сына. На человеческих его участников, освеженных, укрепленных и очищенных этой божественной трапезой, нисходит благодать, и благодаря действенности этих самых сакральных ритуалов они освобождаются от чувства вины и цепей греха. Как такое может быть? Как возможно, что подобные сакральные верования и практики освобождают людей от их чувства вины и делают их «цельными вновь»? Если бы эти представления были только что изобретены и впервые предъявлены людям, а не были бы уже санкционированы сакральной традицией и церквями, то современные люди, вероятно, отпрянули бы от ужаса и отвращения. Следует спросить: каков глубокий посыл этого «мифа»? Почему такие представления должны были стать самым средоточием культа и высшим символом христианской веры? Почему, приобщаясь к ней и проходя через ее ритуалы, люди чувствуют себя очищенными и пребывающими в ладу с самими собой и другими членами своей группы?

Короче говоря, каково значение этого мифа, нескольких ритуалов Распятия и прочих ритуалов, связанных со смертью Христа? Как они функционируют в представлениях и ценностях коллектива и каждого индивида? Почему действенны эти представления и ритуалы? И, в целом, в чем заключается их достоверность в нелогической душевной жизни общества?

Приступая к нашему анализу, рассмотрим вкратце некоторые вариации в представлении о ритуалах смерти и воскресения Христа. Когда вино и хлеб нашего Господа благодаря ритуальному акту пресуществления становятся Кровью и Плотью, они обладают для католиков и некоторых епископалиан своей особой значимостью. Как и таинство Тайной вечери для многих евангелических церквей, они «передают в драматической форме Евангелие» и «изображают прощение и жизнь, даруемые Христом в ответ на личную веру. В причащении содержится урок. Когда мы принимаем это Таинство, мы вспоминаем Его смерть. Оно напоминает нам об искупительной смерти Христа; это выражение Единения с Богом, поскольку через Иисуса Христа, единственного посредника между Богом и человеком, мы имеем доступ к Отцу; это выражение братства между учениками Христа, подчеркивающее их единство в Нем. Словом «евхаристия» мы выражаем благодарность Богу за искупление грехов, посвящаем свою жизнь [Ему], и, наконец, «это Таинство внушает нам уверенность в окончательном завершении нашего искупления, когда Христос придет вновь»».