Живые и мёртвые - Уорнер Уильям Ллойд - Страница 88

Деятельности, протекающие в промежутке между смертью и погребением, наполнены напряжением, скорбью и разлаженностью того социального мира, который непосредственно окружает усопшего. Во время смертельных заболеваний страх, смешанный в мыслях умирающего, членов его семьи и друзей, которые его окружают, с надеждой, создает сильную тревогу и напряжение в отношениях между всеми, кто непосредственно вовлечен в происходящее. Для некоторых обряд перехода обеспечивается таинством соборования, которое эффективно отделяет душу живущего от обыденного секулярного мира, выводит ее из него, транспортирует и помещает в такое положение, в котором она может быть интегрирована в духовный мир. В настоящее время лишь меньшинство протестантов прибегает к духовной помощи священника, чтобы легче пережить период кризиса смерти. Ощущения страха и вины, которыми наполнены эмоции и мысли членов семьи и друзей, часто удерживают их от приглашения священника, поскольку его необычный визит мог бы быть истолкован как знак того, что методы науки более не эффективны и что священник как представитель сакрального мира заступает на главное место, которое до того времени занимал врач. Его появление могло бы обозначать очевидность приближения смерти.

В данном сообществе существуют значительные различия между католическими и протестантскими священниками. Для немногочисленных и крайне набожных католиков священник обладает значимостью во всех обрядах перехода. Основные кризисы человеческого существования ритуализированы католической церковью до такой степени, что важнейшие среди них превозносятся до ритуальной значимости таинств. Из семи таинств пять непосредственно связаны с моментами кризиса и перехода, наличествующими в человеческой жизни. Другие два тоже используются в переходных обрядах. Крещение, соответствующее рождению; конфирмация, соответствующая переходу ребенка из ранней незрелости в начальные стадии зрелости, от исключительного господства семьи к более ответственному и широкому участию в обществе; таинство брака, соответствующее сексуальному сожительству и переходу индивида из семьи, в которой он родился, в репродуктивную семью; и, наконец, соборование, соответствующее смерти, — все эти таинства связаны с переходами и жизненными кризисами. Для человека, посвящающего себя целомудренному существованию, рукоположение по сути представляет собой замену брачного обряда; оно превращает секулярного мирянина, жившего в более широком профанном мире плоти, в члена взрослого духовного порядка, иначе говоря, члена сакрального мира Церкви. Только таинства евхаристии и покаяния не являются непосредственно символическими выражениями критических переходных периодов, в которых бы имелось заметное изменение статуса индивида в структуре сообщества.

Символическая роль и церковный авторитет священника во всех этих ритуалах очень велики. Роль, которую он выполняет, и символы, которыми он манипулирует, обладают величайшей сверхъестественной значимостью, ибо привносят в переходные кризисы и rites de passage, приуроченные к каждому из них, абсолютную власть Божественного присутствия. Через посредничество священника вечные Божественные начала становятся частью секулярного, мирского, переходного момента в жизни индивида и напрямую с ним связываются. Символическая роль и деятельность священника, наделенные авторитетом Церкви и подкрепляемые верой причастников, возносят его на уровень высочайшего профессионального ранга.

В Янки-Сити положение католического священника в ирландской общине, а также в группе франко-канадцев является очень высоким. Однако в силу того, что они принадлежат к этническим группам, занимающим низшее ранговое положение по сравнению с коренными американцами, и в силу того, что их религия рассматривается как низшая по сравнению с протестантской, в более широком сообществе они не обладают таким статусом, который был бы сопоставим с тем, каким они обладают в католических сообществах французской Канады или южной Ирландии.

Протестантские священники занимают в иерархии профессиональных статусов и классовых уровней неустойчивое положение. В социально-классовой структуре они попадают в диапазон от высшего низшего класса до высшего, причем большинство среди них принадлежит к высшему среднему классу. Несмотря на то, что статус протестантизма здесь высок (особенно некоторых форм протестантизма, изначально свойственных Новой Англии), а протестантские священники имеют по большей части старое американское происхождение и новоанглийские корни, они не могут безусловно рассчитывать на то гарантированное положение, какое занимает в своем непосредственном сообществе католический священник. По сравнению с католическими священниками, врачами и юристами их положение более шаткое. Причины этого, хотя и сложны, тем не менее вполне очевидны. Роль протестантского священника со времен Реформации все более и более секуляризовывалась. Многие из священных символов, сконцентрированных главным образом в rites de passage, отмечающих важные события в жизни людей, были разрушены, а оставшиеся зачастую слабы и не имеют большого значения. Когда силы, породившие протестантизм, разрушили и расстроили великую систему сакральных символов, а оставшиеся символы утратили свою былую абсолютную власть, авторитет, присущий одеяниям священника, в значительной степени улетучился. Наместники Бога нуждаются в Его знаках для выражения того, кто они такие и кто такой Он. Слова — важные символы, но мистерии Слова нуждаются для внешнего выражения всемогущества Божьего в других символических обычаях.

Большинство символов, зримых и доступных чувственному восприятию, были устранены враждебной по отношению к ним протестантской реформой. Красочные и чувственные церемонии, захватывающие внутренний мир индивида, колоритные образы, оживляющие и вмещающие в себя фантазии его частной жизни, были отвергнуты и осуждены. Протестантский священник, оснащенный лишь анемичным литургическим аппаратом и безжизненной духовной образностью, в значительной степени утратил свою духовную власть; подкрепляющая сила визуального драматического действа, часто необходимая ему для того, чтобы сделать свои слова значимыми для прихожан, была у него отобрана. Он часто ограничен в своих действиях использованием вербальных символов, которые ныне истощены ослабляющим воздействием двух столетий развития науки. Их способность влиять на протестантскую аудиторию, ныне крайне секуляризованную, зависит не только от сверхъестественной санкции, но и от их научной и рациональной убедительности. Протестантский священник находится в затруднительном положении, будучи вынужденным придавать смысл с помощью символов, которые он использует, не только сакральному миру, но и самой секулярной части профанного мира. В различные моменты перехода священник часто унижается до того, что вынужден конкурировать с владельцами похоронных бюро в борьбе за центральную роль в погребении умершего, с мировыми судьями — за роль в брачном обряде, и с целым ассортиментом ораторов, представляющих все части общества, — за роль в церемонии вручения дипломов в школах и колледжах.

Хотя литургическая жизнь протестантской церкви не исчезла совсем, а все еще продолжается и во многих отношениях очень важна, даже в евангелических церквях она не обладает ни той символической силой, ни той безусловностью веры, какой она обладает среди правоверных католиков. Хотя вербальные символы являются важной и необходимой частью любого крупного богослужения, сами по себе они не столь действенны, как те вербальные символы, которые подкрепляются визуальными символами или взывают к другим органам чувств.

Для большинства протестантов надгробные речи и проповеди священника на похоронах все еще считаются необходимыми и важными. Анализ некоторых из них показывает, что основной функцией надгробного слова является перевод профанной личности умершего в чувствах тех, кто его оплакивает, из секулярного мира живых в сакральный мир мертвых и Божества.

Надгробная речь призвана укрепить уверенность живых в том, что бессмертие — факт, что личность умершего не перестала существовать и что духовная жизнь не имеет конца, ибо смерть есть всего лишь переход из жизни в настоящем в вечную жизнь духовного мира. Утверждение этих духовных истин в мыслях и чувствах аудитории готовит ее к следующему важному шагу: трансформации целостной личности, которая некогда была живой комбинацией хороших и плохих, духовных и профанных элементов, в духовную личность, которая является очевидным или, как минимум, вполне вероятным кандидатом на бессмертие. Таким образом, жизненный путь умершего, связанный идеями перехода, переводится в вечное время смерти. В сущности, все это — с точки зрения того, что делается с умершим человеком, — является инициационным обрядом и теснейшим образом сопоставимо с теми инициационными обрядами, через которые проходят многие люди в течение своей жизни.